Столичный доктор. Том VIII (СИ)

Началась лихорадочная суета. Нервы были на пределе. Сестры бледные, санитары растерянные. Кто-то что-то уронил, кто-то наступил на чью-то руку. Никто не просил прощения. Не до того.
Гедройц командовала коротко и чётко, укладывая коробки с инструментами так, будто каждая минута стоила жизни. Сестра Волконская звала поимённо санитарок, но её голос тонул в гуле шагов, всхлипов, скрипа упряжи.
  
Михеев подвёл меня к ближайшей повозке и практически втиснул внутрь:
— Ложитесь, поедете лежа. Вы с лица на покойника похожи.
Я не стал спорить. Навалилась слабость, с какой не справиться даже усилием воли. Лежал, слушал, как они бегают, кричат, грузят. Где-то снаружи рычал Жиган:
— Ставь поперёк! Не влезет — пни, чтоб влезло! Мы не на парад едем…
Кто-то матерился от страха, кто-то — от усталости. Лошади тяжело сопели, срывались с места и тут же увязали. Они были не меньше нас на грани.
— Не разбиваться! Колонной, друг за другом! Кто отстанет — считай, остался здесь! — командовал Михеев.
Наконец обоз сдвинулся. Медленно, неуверенно. Подгоняя измученных лошадей криками и кнутами, мы поползли по раскисшей дороге на север, прочь от грохота боя, который теперь звучал за спиной, как дыхание неотвратимой беды.
Путь назад был сущим адом. Дорога, и без того плохая, после прошедшего дождя и движения войск превратилась в вязкое месиво. Колеса глубоко увязали в грязи, лошади выбивались из сил, скользили, падали. Мы толкали повозки, подкладывали под колеса ветки, ругались, обливались потом и грязью. Скорость была черепашьей.
Я не выдержал, вылез из повозки, тоже начал помогать ездовым. То и дело накатывала тошнота, но спасал пустой желудок — я уже давно ничего не ел.
Дорога продолжала оставаться адской. Вязкая жижа засасывала колёса, тянула за сапоги, не отпускала. Повозки срывались с курса, лошади спотыкались, вырывались, падали на колени. Мы толкали, тянули, проклинали, срывали голоса. Усталость уже не ощущалась — была только тупая необходимость двигаться.
* * *
К полудню одна из наших самых тяжелых подвод, груженая медикаментами и бельем, окончательно застряла. Огромное колесо глубоко ушло в топкую глину, ось накренилась. Мы бились около получаса, пытаясь ее вытащить. Выгрузили всю поклажу. Лошади рвали постромки, люди надрывались, подсовывая ветки, но все было тщетно. Подвода сидела намертво.
— Бросаем! — решил я, видя, что мы теряем время. Отставать было нельзя. — Перегрузить самое ценное на другие повозки! Живо!
Жиган с санитарами метались между телегами, как угорелые. Переносили ящики с медикаментами, инструменты, бинты. Что-то пришлось оставить — постельное белье, часть кухонной утвари, какие-то хозяйственные мелочи, даже кое-что из личных вещей. Увы, выбора не было. Мы оставили разбитую подводу на обочине, как памятник нашему бегству, и двинулись дальше.
К вечеру мы снова заблудились. Проводника у нас теперь не было, казаков тоже. А дороги расходились и петляли между сопками. Мы остались одни — усталые, до предела измождённые люди в чужой, равнодушной земле, под низким, гнилым небом.
Начал накрапывать дождь — мелкий, злой. Грохот артиллерии то отдалялся, то вдруг приближался, напоминая: фронт рядом, вот он, за складкой местности. Тревога стояла в воздухе как туман.
Ночевать пришлось прямо в поле. Без палаток, без костров — нельзя было светить и обозначать себя. Люди сбились в кучу у подвод, ели холодную солонину и сухари, запивая студёной водой. Туда я приказал бахнуть спирта. Не дай бог дизентерию подхватим, ну и для психики полезно. Хоть так чуть-чуть расслабиться получится. Лошади стояли с опущенными головами. Ни ржания, ни взмахов хвостами — только тихое, вымученное дыхание. Они тоже всё понимали.
Люди молчали, подавленные усталостью, страхом и неопределенностью. Рядом со мной сидела Варвара, совсем поникшая, кутаясь в плащ. Гедройц курила молча, не отрывая взгляда от темноты. Михеев тихо матерился себе под нос, перевязывая ногу какому-то солдату, подобранному по дороге.
Я подошёл к Жигану. Он стоял на отшибе, глядел в темноту, вытянув шею, словно хотел учуять опасность раньше, чем она придёт.
— Выберемся? — спросил я.
Он хмыкнул, не оборачиваясь:
— А куда мы денемся, ваше сиятельство? Выберемся. Главное — чтоб эти… косоглазые… на хвост не сели.
И в ту же секунду где-то за сопкой раздался короткий треск винтовочной стрельбы. Потом тишина. Но не мертвая — выжидательная.
Все напряглись, начали испуганно озираться. Надо было как-то отвлечь сотрудников.
— Вера Игнатьевна, не почитаете нам свои стихи? Я слышал, вы поэтесса.
Княжна сначала поотнекивалась, но потом все-таки прочитала пару стихотворений в стиле:
Глушь неведомых лесов,
Становище у кургана,
Звук гортанных голосов.
Кровь, оружия бряцанье,
Зверя хищнический вой
И полярное сиянье
Озаряет нас с тобой?…
Стихи, честно сказать, были так себе. Рифма хромала, тематика была мрачная. Это было совсем не то, на что я рассчитывал. Поэтому дал команду укладываться. Распределили дежурства, я назначил два поста из нижних чинов. И стоило лечь на конскую попону, как почти тут же провалился в сон.
* * *
Утром двинулись дальше, наугад выбирая направление на север по компасу. Дождь прекратился, но дорога не стала лучше. Мы шли медленно, измученные, голодные, злые. Каждый шаг — как сквозь вязкую вату. И с каждой верстой встречных становилось всё больше.
Солдаты брели толпами, многие без оружия, без командиров.
По дороге караван увеличился за счет двух подвод с ранеными, которых нам «подарили» на марше.
Где-то после полудня, когда мы ползли мимо полуразрушенной деревеньки и рощицы у дороги, Жиган, ехавший впереди, вдруг взметнул руку.
— Тихо. Глядите!
Он показал в сторону. Между деревьев, у обочины, толпилась группа казаков. Их лошади фыркали, переступали ногами. Что-то случилось.
— Что там? — я остановился рядом.
— Похоже, шпиона взяли, ваше сиятельство, — прищурился Жиган. — Китайца какого-то…
Мы подъехали почти вплотную. Действительно, в центре группы стоял человек в синей китайской куртке и штанах, руки связаны за спиной. Но что-то в его облике было не так. Слишком прямая для китайца осанка, довольно осмысленный, хотя и испуганный взгляд. Рядом на земле валялась европейского вида шляпа, явно не китайская, и моток чего-то черного, похожего на фальшивую косу.
— Шпион? — спросил я у дюжего урядника с суровым, обветренным лицом, который, видимо, был старшим.
— Так точно, ваше благородие, — буркнул урядник, козырнув. — Подозрительный тип.
К нам подошел молодой хорунжий, видимо, командир разъезда.
— Едем, ваше благородие, — доложил он мне, — глядь — этот хмырь из кустов выныривает. Один. Куды один китаец попрется в такой суматохе? Да еще и зыркает по сторонам, будто высматривает чего. Мы к нему — он деру. Догнали. Говорит — «моя не понимай». А у самого… гляньте…
Хорунжий рывком распахнул куртку пленного. Под ней оказалась серая японская военная гимнастерка. Сомнений не оставалось.
Пленный стоял неподвижно, опустив голову. Напротив него сидел на поваленном дереве хорунжий, а рядом топтался маленький, шустрый казачок, которого, видимо, использовали как переводчика из-за знания пары десятков китайских слов.
— Спроси его еще раз по-китайски, куда шел и что высматривал? — устало приказал казак.
Переводчик залопотал что-то высоким голосом, активно жестикулируя. Пленный молчал, глядя в землю.
— Не понимай его говори, вашбродь, — вздохнул казачок. — Упирается.
  
— А ну-ка, я его спрошу! — Урядник шагнул вперед, замахиваясь нагайкой. Он явно не отличался терпением. — Сейчас он у меня запоет!
Он уже собирался ударить, но я остановил его жестом.
— Постойте, урядник. Не надо.
Я подошел к пленному вплотную. Заглянул ему в лицо. Глаза умные, внимательные, сейчас полные плохо скрываемой ненависти и страха.