Чем звезды обязаны ночи
Она берет меня за руку и тихонько говорит:
– Главное, чтобы в этом был смысл. Смысл, моя Лиз, это та дорога, что ведет к счастью.
Я пытаюсь что-то добавить, но ничего не приходит в голову, и она исчезает за поворотом лестницы.
17
Я продолжаю стоять неподвижно, по-прежнему ощущая ее присутствие. Чувствую себя согретой изнутри. Меня словно подлатали.
Внизу бьют часы. Я вздрагиваю. Куда же забралась обезьянка? Я медленно иду по коридору. Из приоткрытой двери до меня доносится смех.
– Берегись… – слышу я притворно страшный голос Гвен.
Я подхожу ближе. Лежа на кровати, Нин, такая же бледная, как ее ночная распашонка, улыбается до ушей.
– Я фея-щекотунья! – шутливо рычит ее мама, щекоча ей живот, шею и ножки.
Малышка разражается смехом, стараясь увернуться от настигающих ее пальцев. О, эти дивные звуки! В смехе детей есть нечто, взывающее к нежности и смирению, как напоминание о чем-то безмерно великом. И заставляет нас верить: что бы ни случилось, все будет хорошо.
– Привет, – бросаю я.
Глядя на эту парочку, можно подумать, что Гвен – сестра Нин. И только пелена, которой изредка подергиваются ее глаза, намекает на ту тяжесть ответственности, что она несет. Неделю назад мать и дочь обосновались у Розы. С тех пор стычки с Пейо и работа с утра до ночи не позволяли мне часто с ними видеться.
– Как дела? – спрашиваю я, внезапно чувствуя стыд за то, что не поинтересовалась раньше.
Крошечные ступни Нин торчат из-под ночной рубашки. Это меня так трогает.
– Посмотри, как мы замечательно устроились! – радуется Гвен, указывая на узкую, но уютную комнату. – Нам здесь хорошо, верно, мой птенчик?
Нин кивает с восторженной улыбкой. Ее глаза блестят, как два светлячка, пусть под ними и залегли тени. Я рассматриваю комнату. Раздвижная кровать. Приоткрытый шкаф, внутри три детских платьица. А на подушке дракон, который никого не боится.
– А как ты? Как у тебя дела? – спрашивает Гвен с искренней заинтересованностью.
Она смотрит мне в глаза. Много ли людей задают этот вопрос, действительно ожидая рассказа? Я смущаюсь, пытаясь уйти от ответа. Мне всегда было неловко говорить о себе. Страх кого-то озаботить, побеспокоить, уж не знаю.
– Как здоровье Нин? – поспешно спрашиваю я.
– Сегодня утром мы были у доктора Мели, – отвечает Гвен, мягко поглаживая волосы малышки. – Все образуется.
Говоря это, она тайком от ребенка бросает на меня тревожный взгляд и медленно качает головой.
Я замираю. В горле встает ком. Большой, плотный. Слов у меня нет. Глядя на эти два столь уязвимых существа, я чувствую себя совершенно беспомощной. И вспоминаю, что сказала мне Гвен в первый день: «Злая фея склонилась над ее колыбелью». Нин эфемерна, как бабочка. Чувствую желание проклясть всю вселенную. Что это за мир, где приговаривают к смерти маленьких девочек?
По затылку пробегает холодок. А ты, Лиз, кто ты в этой бескрайней пустоте? Я вижу себя со стороны, посреди комнаты, посреди полей. Одинокую. Дерущуюся за меню какого-то несчастного ресторана, как муха бьется об окно. Для кого? Для чего? Такое чувство, что я разминулась с самой собой. И неожиданно этот бег в никуда кажется мне пустой суетой. Неуместной. Рассыпающейся, стоит только попытаться ее ощупать. Прямо перед собой я вижу нечто иное. Например, тревожное лицо матери или звонкий смех ребенка, которому вскоре предстоит угаснуть.
Вдруг, появившись ниоткуда, на кровать вспрыгивает Свинг. Но в его лапках нет никаких бумаг. Он придвигается к Нин и залезает под одеяло. Наклоняет головку, выжидая, пока она устроится поудобнее. Потом с деликатностью, которой я раньше за ним не замечала, прижимается к ее шее. Нин глубоко вздыхает. Умиротворение.
– Спокойной ночи, – лепечет девочка, уже на пороге сна.
– Спокойной ночи, – выдыхаю я со сжавшимся сердцем.
В мягком свете ночника вижу глаза Гвен. В их синеве тревога, нежность, печаль. И надежда. Хрупкий огонек во тьме, который дает ей силы держаться.
В обволакивающей тишине этой комнаты, прислушиваясь к спокойному дыханию малышки, я обещаю себе сделать все, что в моих силах, чтобы помочь им. Я пока не знаю как, но обязательно придумаю.
Бальтазар
– Я беременна, – выложила она безо всяких предисловий, когда после полудня мы нежились в постели. День тоже лениво потягивался. Я дремал в теплом уюте одеяла. Но тут сразу распахнул глаза. Она пристально смотрела на меня, подстерегая первую реакцию.
Сначала я решил, что плохо расслышал.
Роми вытянулась, приподняв свои маленькие груди.
– Я беременна! – сияя, повторила она.
Я недоверчиво протер глаза. Она отодвинулась. Нахмурилась.
– Ты не рад?
Мне недавно стукнуло двадцать. Для меня это было слишком абстрактно. Единственное, чего я желал, это счастья для нее. И потому ответил:
– Ну что ты! Конечно, рад!
И поцеловал ее.
Знай я, что произойдет дальше, ответил бы я так же? Да. Несмотря ни на что. Несмотря на нее.
Следующие часы превратились в один эйфорический монолог. Роми было не остановить. Ей не терпелось взять младенца на руки, поцеловать, обласкать, избаловать, открыть ему мир, а главное – мир кино. А его крошечные ручки! А восхитительные маленькие ножки! Крепко обняв ее, я слушал. А если будет мальчик? Я уже представлял себе, как подарю ему плащ волшебника и научу своим лучшим фокусам. В четыре годика он уже сможет развлекать своих маленьких друзей!
– Я так и вижу ее брюнеткой с аметистовыми глазами, – мечтала Роми, лежа под расписным небом на огромной кровати.
Изысканная лепнина обрамляла синий потолок, на котором умелая рука изобразила птиц. Над нашими головами порхали переливающиеся разными цветами попугаи – синие, красные, желтые длиннохвостые ара, волнистые попугайчики с крепкими клювами. Положив ладонь ей на живот, я улыбался. Вдруг она выпрямилась, словно ужаленная осой.
– Никто не должен знать.
– Не должен знать чего? – недоуменно спросил я.
– Про нас. Про ребенка. Про все…
Про себя я не мог не заметить, что маркиза, Люпен и даже Марсель наверняка что-то заподозрили. Конечно, не про ребенка – живот Роми оставался плоским как горизонт – но про нас с ней. Вот уже почти два месяца, как я появляюсь тут чуть ли не ежедневно, протягивая охраннику свою карточку. Тогда кого она имела в виду? Мать, о которой она пару раз обмолвилась, говоря о своем детстве?
– Когда ты представишь меня своей семье? – спросил я, внезапно обеспокоенный тем, какой оборот принимает дело.
Раньше Роми утверждала, что и думать не желает о замужестве, но эта новость должна все изменить. Без сомнения, с ребенком расклад совсем иной, верно?
Она встала. Оделась, ни разу не взглянув на меня.
– Роми?
– Каким ты бываешь узколобым! При чем тут моя семья? Я разве спрашивала тебя о твоей?
– Нет, но вполне могла бы. Кстати, я…
– Тебе нужно их одобрение? Я для тебя недостаточно хороша?
Ее зеленые глаза внезапно потемнели. Надвигалась гроза. А я уже знал, что нужно избегать этого всеми силами, успокоить ее как можно раньше, пока гроза не превратилась в бурю.
Я подошел к ней. Сжал в объятьях. За окном в огромном парке суетились садовники, развешивая на деревья фонарики. Готовился очередной прием.
– Мне так не терпится! Если бы ты знал! – проговорила она, снова впав в эйфорию.
Ее энтузиазм был заразителен. В конце концов, у нас впереди было еще несколько месяцев, прежде чем ребенок появится на свет. Достаточно времени, чтобы приподнять завесу над сумеречными тайнами моей красавицы, а ей – чтобы с ними справиться.
С этого дня Роми с головой погрузилась в шитье приданого ребенку. Распашонки, носочки и ползунки – она строчила и вязала без устали. Вышивала простынки, слюнявчики и пеленки, забросив пение и послеполуденные концерты с Люпеном за роялем. Даже к кино она поостыла. Все ее мысли и время были поглощены малышом. Барометр ее настроения застыл на отметке «ясно», я никогда еще не видел ее такой счастливой. Я решил отложить разговоры о женитьбе. Но один вопрос все же не давал мне покоя. Не один – с десяток. Где мы будем жить? И на какие деньги?