Ночная Сторона Длинного Солнца
— Твоей мамы. Держу пари, ты входил в спальню твоей мамы. — Орхидея бухнулась на изящный табурет перед туалетным столиком, смела в сторону дюжину цветных флаконов и кувшинчиков и водрузила на почетное место позолоченную бронзовую чернильницу.
— О, да, много раз.
— И рылся в ее вещах, когда ее не было дома. Я хорошо знаю, что делают молодые быки.
По меньшей мере двадцать запачканных павлиньих перьев чахли в кольцах бронзовой чернильницы. Орхидея выбрала одно и сморщила нос.
— Я могу очинить его, если ты хочешь. — Шелк вынул пенал.
— Да? Спасибо. — Повернувшись на табурете, она протянула ему перо. — Ты когда-нибудь пробовал надеть ее трусики?
Шелк, удивленный, оторвал взгляд от пера:
— Нет. Никогда даже не думал об этом. Но, да, однажды я открыл ящик и посмотрел в него. Я почувствовал, что это плохо, и на следующий день сказал ей об этом. У тебя есть что-нибудь, куда можно высыпать стружку?
— Не беспокойся об этом. У тебя была милая мама, а? Она еще жива?
Шелк покачал головой:
— Ты предпочитаешь широкий кончик? — Орхидея не ответила, и он, посмотрев на растрепанное и неряшливое перо перед собой, решил дать ему такой. Широкий кончик использует больше чернил, но она, похоже, не против; к тому же широкие кончики служат дольше.
— Моя умерла, когда я была еще маленькой. Мне кажется, что она была очень милой, но я не слишком хорошо помню ее. Когда люди умирают, патера, могут ли они, если захотят, вернуться обратно и увидеть тех, о ком беспокоятся?
— Это зависит от того, что ты понимаешь под словом увидеть. — Узким лезвием своего перочинного ножа с длинной рукояткой Шелк соскоблил с кончика еще одну белесую полоску. Он привык к гусиным и вороньим перьям; это было больше любого из них.
— Поговорить с людьми. Побыть у них какое-то время или просто дать им увидеть себя.
— Нет, — сказал Шелк.
— Просто нет? Почему?
— Запрещено Гиераксом. — Он вернул Орхидее перо и с треском захлопнул пенал. — Иначе живые жили бы под управлением мертвых, опять и опять повторяя их ошибки.
— Я всегда спрашивала себя, почему она никогда не приходит посмотреть на меня, — сказала Орхидея. — Ты знаешь, я годами не вспоминала о ней, а сейчас, когда я думаю об Элодее, я надеюсь, что Гиеракс разрешит ей пару раз прийти, чтобы я смогла опять увидеть ее. Сядь на кровать, патера. Ты заставляешь меня нервничать.
Шелк, неохотно, пригладил канареечного цвета простыню и уселся.
— Минуту назад ты сказал «двадцать карт». Готова поспорить, что это достаточно дешево.
— Да, похороны будут скромными, — согласился Шелк, — но, безусловно, не жалкими.
— Хорошо, а что, если будет пятьдесят? Что она получит дополнительно?
— Боги! — Он задумался. — Я не могу быть абсолютно уверен. Более лучшую жертву. Намного лучший гроб. Цветы. Похоронные дроги с драпировками. Возможно…
— Я дам тебе сотню, — объявила Орхидея. — Это заставит меня почувствовать себя лучше. Сотня карт, и все самое лучшее. — Орхидея погрузила перо в чернила.
Шелк открыл рот, потом закрыл его и убрал пенал.
— И ты можешь сказать, что я — ее мать. Я хочу, чтобы ты сказал это. Как ты называешь ту штуку в мантейоне, с которой говорят?
— Амбион.
— Верно. Я никогда не говорила об этом здесь, потому что — мы обе знали — другие девочки начали бы говорить всякое о ней и мне, за нашими спинами. Но ты скажешь им завтра. С амбиона. И высечешь на ее камне.
— Сделаю, — кивнул Шелк.
Размашистыми взмахами пера Орхидея выписала чек.
— Завтра, верно? Когда?
— Я думаю, в одиннадцать.
— Я там буду. — Лицо Орхидеи опять затвердело. — Мы все там будем.
* * *Шелк все еще тряс головой, когда закрывал за собой дверь Орхидеи. Синель ждала снаружи; он спросил себя, подслушивала ли она, и если да, то сколько услышала.
— Ты хотел поговорить со мной? — спросила Синель.
— Не здесь.
— Я ждала в своей комнате. Ты не пришел, и я пришла сюда, посмотреть, что происходит.
— Конечно. — Он все еще держал в руке чек Орхидеи на сто карт; он сложил его и убрал в карман сутаны. — Я сказал тебе, что буду у тебя через несколько минут, верно? Боюсь, мне потребовалось намного больше времени. Я могу только извиниться.
— Ты все еще хочешь поговорить со мной в моей комнате?
Шелк поколебался, потом кивнул:
— Мы должны поговорить наедине, я бы хотел узнать, где она находится.
Глава одиннадцатая
Вызванная
— Орхидея живет в комнатах прежнего владельца дома и его жены, — объяснила Синель. — Их дети занимали соседние комнаты, далее располагались высшие слуги, а потом служанки, как мне кажется. Я на полпути, на внутренней стороне. Не так плохо.
Она повернула налево; Шелк шел следом по плохо пахнувшему коридору.
— Половина окон выходят на двор, как и мои. Это не так хорошо, как звучит, потому что во дворе иногда устраивают большие вечеринки, и в комнате действительно шумно, если ты не остаешься до конца, а я, обычно, нет. Берешь этих пьяниц наверх, в свою комнату, и там их рвет — а потом тебе никак не избавиться от запаха. Могет быть, ты думаешь, что запах исчез, но дождись дождливой ночи.
Они завернули за угол.
— Иногда они охотятся за девушками, бегают по сходням и очень шумят. Но внешние комнаты в этой части дома имеют окна, выходящие на переулок. В них еще меньше света и плохо пахнет.
— Понимаю, — сказал Шелк.
— Так что это не очень-то хорошо, и еще у них решетки на окнах. Я, скорее, держусь за то, что имею. — Синель остановилась, вытащила ключ, висевший на шнурке между ее огромных грудей, и открыла дверь.
— А за твоей комнатой есть пустые?
— Если бы. Не думаю, что в заведении есть хотя бы одна пустая комната. Уже где-то месяц, как она отказывает всем. У меня есть подруга, которая хотела бы переехать сюда, и я обязательно скажу ей, как только кто-нибудь уедет.
— Возможно, она могла бы занять комнату Элодеи. — Комната Синель была вдвое меньше спальни Орхидеи, причем большую ее часть занимала огромная кровать. Вдоль стены стояло несколько сундуков и старый платяной шкаф, к которому добавили засов и висячий замок.
— Ага. Может быть. Я скажу ей. Хочешь, я оставлю дверь открытой?
— Сомневаюсь, что это будет разумно.
— Хорошо. — Она закрыла ее. — Я не хочу запираться. Я вообще не запираюсь, когда мужчина внутри, это плохая мысль. Хочешь сесть на кровать рядом со мной?
Шелк покачал головой.
— Делай, как тебе удобнее. — Она уселась, и он благодарно опустился на один из сундуков, зажав коленями трость с головой львицы.
— Ну, что ты хочешь сказать?
Шелк поглядел на открытое окно:
— Мне кажется, что кто-нибудь легко мог бы встать там, на галерее, так, чтобы мы его не видели. Было бы благоразумно проверить, нет ли там кого.
— Гляди здесь. — Она ткнула в него пальцем. — У меня нет ни одной твоей вещи, ты мне не платишь, даже пару бит. Элодея была мне кем-то вроде подруги, в любом случае мы почти не дрались, и я считаю очень клевым то, что ты сделал для нее; так что, когда ты сказал, что хочешь поговорить со мной, я сказала «хорошо». Но мне сегодня надо кое-что сделать, и я должна вернуться сюда ночью и вспотеть, как свинья. Так что говори, и тебе же будет лучше, если мне понравится то, что ты скажешь.
— А что ты сделаешь, если нет, Синель? — тихо сказал Шелк. — Заколешь меня? Я так не думаю; теперь у тебя нет кинжала.
Ярко раскрашенный рот открылся, потом губы опять крепко сжались.
Шелк прислонился спиной к стене.
— Это ясно как день. Если бы сообщили гражданской гвардии, что, как я думаю, надо было сделать, они бы мгновенно поняли, что здесь произошло. Мне потребовалась минута или две, но я очень мало знаю о таких вещах.