Вкус греха
— Тебе может грозить опасность. Поэтому я решил, что разговор еще не окончен. Он закончится тогда, когда ты поймешь, что поставлено на кон. Еще я решил, что… — Вит осекся, несколько удивленный тем, что она не обернулась. — Ты слушаешь?
— Нет.
Вит открыл было рот и снова закрыл его, услышав всхлипывание. Он сделал шаг назад.
— Ты…. плачешь?
— Нет, — послышался ответ в паузе между рыданиями.
— Боже, ты плачешь! — Испуг и смятение словно приковали его к полу, и он сказал первое, что пришло на ум:
— Пожалуйста, не плачь.
Вит понял, что сболтнул глупость, но, черт побери, — чертовка никогда не плакала. За все эти годы он ни разу не видел ее слез.
— Мирабелла…
— Уйди.
И он бы с радостью ушел. В этом не было ничего зазорного. Джентльмен никогда не навязывает свое присутствие леди, которая пожелала остаться в одиночестве. Лучше дать Мирабелле время прийти в себя, а затем вместе все обсудить.
Но пока мозг лихорадочно работал, придумывая новые причины для того, чтобы развернуться и уйти, Вит подошел к ней и заключил в объятия.
— Не надо… чертовка, не надо.
Она оттолкнула его. Он снова притянул ее к себе, будучи не в состоянии смотреть на ее слезы.
— Прости, чертовка. Прости. Пожалуйста, не плачь.
Она успокоилась, но слезы все еще текли по щекам. Он слышал их в неровном ритме ее дыхания. Вит утешал ее, нежно прижимая к себе, пока вдохи и выдохи не выровнялись.
— Расскажешь, что случилось? — тихо спросил он, повернув ее лицом к себе.
Она чуть отстранилась, чтобы взглянуть на него.
— Не хочу, чтоб ты ехал.
— Знаю, но у меня нет выбора. — Он смахнул слезинку с ее щеки. — Как ты не понимаешь…
— У тебя есть выбор! — крикнула Мирабелла, вырвавшись из его объятий. — Ты можешь остаться в Хэлдоне. Можешь отпустить меня одну.
— Нет, — твердо ответил он. — Не могу.
— Ты просто не доверяешь мне.
— Доверие здесь ни при чем. — Вит нахмурился. — Или, скорее, наоборот. Почему ты не хочешь рассказать, из-за чего плакала?
— Просто так.
— Нет, не просто.
Она закрыла глаза и вздохнула.
— Опять мы начали с того, на чем остановились.
— Этого бы не случилось, если бы ты мне все рассказала.
— А ты? — В ее голосе слышался упрек. — Ты бы рассказал мне, откуда Уильяму стало об этом известно, или почему тебе приходилось иметь дело с фальшивомонетчиками, или…
— Нет. — Он провел рукой по волосам. — Проклятье! Я не хочу втягивать тебя в это.
— Я тоже не хочу, чтобы ты вмешивался.
— Это разные вещи, — резко ответил Вит.
— Нет, вовсе нет. — Мирабелла покачала головой, прошла мимо него к двери, взялась за ручку и обернулась. — Я не хочу, чтобы ты ехал, — тихо повторила она. — Ты — нежеланный гость.
Ее слова ранили сильнее, чем он ожидал или смог бы признать, но по привычке Вит сказал в ответ:
— Отсутствие гостеприимства никогда не останавливало тебя. Считай это моей местью.
Вит пожалел о сказанном и поспешил извиниться, но Мирабелла уже ушла, не проронив ни слова.
17
По дороге в дом дяди Мирабелла размышляла об унижении и его оттенках: неловкости, отчаянии, стыде… И поняла, что ей, видимо, суждено испытать их все в течение одного месяца. Сначала она упала с холма, потом тринадцатилетний мальчишка изводил ее своими выходками, затем она расплакалась перед Витом, и вот теперь, что самое худшее, Вит собрался к барону в гости.
Уж лучше десяток раз упасть с холма и при этом подвергнуться нападкам целого племени малолетних чудовищ, чем допустить, чтобы кто-либо из Коулов увидел, как живет дядя… и на что похожа ее жизнь в его доме.
Местные кумушки не уставали перебирать косточки барону-затворнику, судачили о вспыльчивом нраве и любви к спиртному, но знать терпела его чудачества, которые вследствие замкнутого образа жизни не всегда становились общественным достоянием. Его репутация — а значит, и ее — оставалась незапятнанной, более или менее.
Что скажет Вит, когда узнает, что ее единственный родственник — беспринципный мерзавец? Не мошенник, заметьте. С этим досадным недоразумением она разберется. Но вот остальные грехи дяди, к сожалению, нельзя отрицать.
Мирабелла припомнила случай, когда он заплатил нескольким проституткам, чтобы те приехали к нему из Лондона. А также тот памятный вечер, когда мистер Латимер в шутку предложил за нее барону двадцать фунтов. Мистер Хартзингер — попечитель Сент-Бриджита, приюта для душевнобольных, — уже не в шутку поднял цену до тридцати.
Для многих этого было более чем достаточно, чтобы заклеймить ее позором.
Если Вит узнает… От одной лишь мысли об этом у нее сжалось сердце.
Он так много сделал, чтоб вернуть семье благосклонность светского общества, но упоминание его честного имени рядом с именем такого человека, как ее дядя, или падшей женщины пустит весь его труд насмарку. Вдруг Вит и его родные отвернутся от нее?
Несправедливо судить о человеке по поступкам его родственников, но так уж заведено в свете. Кому, если не Виту, знать об этом. Его же собственная родня втоптала славное имя Коулов в грязь.
И вот теперь он увидит. Узнает. Осудит.
И ничего тут не поделаешь.
Ночью Мирабелла не сомкнула глаз: все пыталась найти выход из положения, но не придумала ничего лучше, чем сбежать с цыганами или подговорить их похитить Вита. Единственное, что она могла сделать, — приехать раньше и навести хоть какой-то порядок в доме. Если ей повезет, Виту будет не до беспорядка, царящего в старом особняке. Если ей очень повезет, присутствие Вита заставит дядю и его гостей вести себя всего-навсего беспардонно, а не возмутительно.
Мысль о том, что в них осталась хоть капля порядочности, казалась почти смехотворной. Почти.
Мирабелла знала, что после событий последующих нескольких дней ее гордость еще нескоро оправится. Ей оставалось лишь принять это или, на худой конец, научиться, как жить с этим.
До тех пор, пока ее не выгонят из Хэлдона.
Она прижала ладонь к дрожащим губам и представила, что случалось не раз, как было бы хорошо, если бы мама и папа выбрали ей в опекуны Коулов.
Мирабелле было семь, когда эпидемия гриппа забрала у нее родителей. При жизни их не слишком волновала судьба единственной дочери. Мирабелла воспитывалась в лучших традициях высшего света — многочисленными няньками и гувернантками.
После смерти безразличие обернулось жестокостью. Родители поручили опеку над ней дяде, которого едва знали. Но он был бароном, и, наверное, мама и папа сочли, что титула вполне достаточно.
Когда Мирабелла стала жить у дяди, ее в первый же день сослали в комнатушку на задворках дома, приставили равнодушную гувернантку, и на этом забота барона и его прислуги закончилась.
Так продолжалось два месяца, пока девочка не набралась смелости, сама разыскала дядю и потребовала комнату с нормальным камином, регулярное питание и, если она не слишком многого просит, перину, из которой пух не торчит наружу. Она все-таки дочь джентльмена и не чужой барону человек.
В ответ дядя влепил ей пощечину. Мирабеллу это так потрясло, что на какое-то время она утратила способность говорить и двигаться. На миг ей показалось, что голова странным образом отделилась от тела, и она подумала, что остаток жизни ей придется провести на полу дядиного кабинета. Но барон быстро развеял эти мысли. Он подошел к ней, схватил за руку и выволок за дверь. Только тогда Мирабелла опомнилась и принялась бежать со всех ног: по коридору, на крыльцо и через леса к востоку от поместья.
Мирабелла бежала, пока не выбилась из сил. Пока ей не показалось, что легкие и сердце вот-вот разорвутся внутри. Пока не оступилась и не скатилась кубарем с холма прямо в руки милой леди в белом накрахмаленном, пахнущем мятой платье, которая крепко обняла ее, стала утешать и утирать мокрое от слез личико.
Когда рыдания стихли, женщина спросила Мирабеллу, не поранилась ли она, и пожурила за то, что она скачет, как дикая козочка, по лесам и холмам. Из-за этого у нее, глупышки, теперь будет синяк под глазом.