(Не) верю. В любовь (СИ)

— Мама, пожалуйста, остановись! — вырывается из меня, но она не слышит. Её глаза горят яростью, лицо искажено гневом. Она словно не видит меня, не слышит моих мольб. Снова дёргает за волосы, вынуждая подняться, и толкает к стене. Я лбом утыкаюсь в обои и глотаю крики вместе со слезами.
— Я видела тебя! Видела в окно! Сначала с одним, потом с другим обжималась. Боже, прости её грешную, распутную душу!
  
Скашиваю глаза и сквозь пелену слёз вижу, как мать крестится и целует крест. Всхлипываю, прокусываю губу до крови, чтобы издавать меньше звуков.
— А теперь пошла в комнату, — женщина дёргает меня за косу, тянет в комнату.
Я спотыкаюсь на пороге, падаю, расшибаю колени и ладони. Хочу подняться, но мать не позволяет. Вновь бьёт кнутом по спине. Я прогибаюсь в спине и мычу от боли.
— Молись! Молись, Алиса! Ты согрешила!
— Мама, ты всё не так поняла, — говорю тихо.
— Молчи, Алиса. Не гневи Бога ещё и ложью. Чтобы до ужина я тебя не видела! Ты грешная девка! Меня толкаешь на грех. Я не скажу отцу о твоём поведении. Солгу! Грешная, распутная девка, прости Господи.
Я лежу на полу, сжавшись в комок, стараясь не дышать, чтобы не привлекать внимания. Спина горит, каждое движение отзывается острой болью. Мать стоит надо мной, её дыхание тяжёлое, словно она сама только что пробежала марафон. Я чувствую, как её взгляд прожигает меня насквозь, но не решаюсь поднять глаза.
— Встань, — её голос звучит резко, но уже без прежней ярости. — Иди в угол. Молись. Пока не поймёшь, что ты натворила.
Я медленно поднимаюсь, опираясь на стену. Колени дрожат, ладони в царапинах, но я стараюсь не показывать, как мне больно. Подхожу к углу, встаю на колени, скрещиваю руки на груди. Глаза закрываю, но молитва не идёт. В голове только одна мысль: За что? Я же ничего не сделала!
Мать даёт мне подзатыльник и уходит, хлопнув дверью. Я слышу, как она бормочет что-то себе под нос, вероятно, молитву. В комнате становится тихо, только моё дыхание нарушает эту тишину. Я стараюсь сосредоточиться, но слёзы сами катятся по щекам.
— Господи, прости меня, — шепчу я, хотя не понимаю, за что просить прощения.
Слышу, как мать заглядывает в комнату несколько раз, проверяя, исполняю ли я её волю.
Отвлекаюсь лишь, когда слышу настойчивую вибрацию телефона.
— Почему на сообщения не отвечаешь? — голос Миши дрожит и срывается.
— Его нет дома, — шепчу торопливо.
— Ты плакала.
— Я наказана, Миш. Не могу говорить. Прости.
Я слышу шаги матери в коридоре и сбрасываю вызов. Прячу телефон в складках юбки, склоняю голову. В голове вместо молитвы одни страхи. И причитания.
— Иди на кухню. Нам нужно серьёзно поговорить, — разрезает тишину голос матери.
 5 
Алиса 
Я медленно поднимаюсь с колен, стараюсь не морщиться от боли в спине. Вся поверхность головы всё ещё пульсирует после хватки матери, правая рука, которой я больно ударилась о стену, сильно ноет. Я медленно и нерешительно захожу на кухню. Мать машет рукой в сторону стула.
— Садись скорее.
Я опускаюсь на стул, закусываю от боли губу. Ягодицы ноют после ударов. Кажется, там рассечена кожа. Но я прекрасно знаю, что жаловаться не стоит. Мать обязательно скажет, что мало меня наказала и добавит ещё.
— Ешь, — мать ставит передо мной тарелку с супом, который был сварен на воде.
Сейчас пост, поэтому мясо мы не едим.
— Я не голодна, — мой голос больше походит на шелест.
— Мне это неинтересно, Алиса. Пока не съешь всю тарелку, из-за стола не выйдешь, — припечатывает женщина.
Я беру ложку и подношу суп ко рту. Есть совершенно не хочется. Но под пристальным взглядом матери приходится съесть содержимое ложки.
— В воскресенье после службы мы поедем знакомиться с твоим женихом, — ставит меня перед фактом, произнося это обыденным тоном.
Я давлюсь супом, начинаю кашлять. Мать подходит и ладонью стучит по спине. Я вскрикиваю и не сдерживаю слёз от боли. Бьёт она по тем местам, где оставил синяки и раны кнут.
— Что? — сквозь слёзы спрашиваю я.
— У тебя начались проблемы со слухом, Алиса? — спрашивает мать, сводя брови вместе. — Я повторять не стану.
— Какой жених, мама? — у меня дрожит голос от негодования и страха.
Сейчас мне вновь хочется плюнуть на всё и сбежать как можно дальше их этого дома.
— Ты уже совершеннолетняя девочка, Алиса. Кругом уйма соблазна. Мы с твоим отцом подумали, посоветовались и решили, что пора тебя выдавать замуж. Ты закончишь школу, поступишь в университет, а там столько соблазнов. Столько порока, прости Господи, — женщина крестится. — Чтобы предостеречь тебя от глупостей, выдадим тебя замуж. Муж будет держать тебя в руках.
Я смотрю на мать, словно вижу её впервые. Её лицо, обычно строгое, но всё же родное, теперь кажется чужим и холодным. В её глазах никакого сострадания, только решимость. Я чувствую, как сердце сжимается в груди, будто его сдавливают невидимые тиски. Я всегда слепо слушаюсь её, жду одобрения. Но сейчас я понимаю, что никогда его не получу. Я всегда буду слышать, что недостаточно хороша.
— Мама, я не хочу замуж. Мне ещё рано, — говорю я, стараясь говорить твёрдо, но голос предательски дрожит. — Я ещё даже не знаю, кем хочу стать, когда закончу школу. Что хочу делать. Я не готова к замужеству.
— Твоего мнения никто не спрашивает, — мать сжимает кулаки. — Ты должна слушаться меня и отца. Мы лучше знаем, что лучше для тебя. Доедай и марш в комнату. Чтобы я тебя не слышала и не видела. Я… Как потаскуха ведёшь себя! Замуж она не хочет! А что хочешь? Шляться с кем попало? — женщина заводится с полуоборота. — Принести в подоле? Сначала с одним обжималась, потом с другим. Разве так я тебя воспитывала? Разве так растила?
— Мама… — тихо начинаю я, но она резко прерывает меня, хлопнув ладонью по столу.
— Никаких «мам»! Ты слышала, что я сказала? В комнату!
Я молчу. Опускаю глаза в тарелку и быстро ем суп. Хочу как можно скорее уйти в комнату. Я знаю, что и там покоя мне не будет. Но всё же хоть какая-то иллюзия одиночества. Глотаю суп, не чувствуя вкуса.
— Я в ужасе. Просто в ужасе. Одного упустила! Не зря говорят, что в семье не без урода.
— Он не урод, — говорю тихо, но твёрдо.
— Что? — мать тут же ерепенится.
Я смотрю на женщину, которая смотрит на меня безумным взглядом и думаю, когда она стала такой? Всегда ли была? Или же после встречи с отчимом такой стала? Когда с головой окунулась в религию? Ведь до их встречи она мало интересовалась моей жизнью.
— Ты плохо стала слышать? — мой голос крепнет. — Я говорю, что Дима не урод!
— Ах, ты… Ах… Боже мой! — мать хватается за сердце и оседает на пол.
— Мама, — я тут же кидаюсь к ней. — Мама!
Моё сердце от испуга колотится в горле.
— Мамочка, — я обхватываю женщину за плечи, с тревогой заглядываю в лицо.
Она открывает глаза и говорит:
— Помоги мне дойти до комнаты, дочь.
Я бережно подхватываю женщину под локти, помогаю ей подняться. Придерживая, веду в комнату.
— Ложись. Я сейчас скорую вызову, — говорю дрожащим голосом.
— Не нужно скорой, — мать хватает меня за запястье. — Воды принеси. И капли для сердца.
Я киваю и бегу на кухню. Наливаю стакан воды, из аптечки достаю мамино лекарство для сердца. Когда возвращаюсь в комнату, женщина лежит с закрытыми глазами.
— Мама! — вновь пугаюсь и торопливо подхожу к кровати.
Она распахивает глаза и еле поднимает руку, чтобы протянуть ко мне. Я приподнимаю её голову, помогаю выпить несколько глотков воды. Воспоминания вновь швыряют меня на шесть лет назад, когда она так же была беспомощна и лежала на кровати без сил после химиотерапии.
  
Женщина забирает у меня капли, щедро капает в стакан и залпом выпивает. Падает на подушки, прижимает кисть руки ко лбу и тихо говорит:
— Вот до чего ты довела меня своим поведением и своими выходками, Алиса. Так ты мать в гроб сведёшь. Мало мне Димы, который совсем от рук отбился. Ещё и ты… Как же мне тяжело. Послал мне Бог такое испытание.