(Не) верю. В любовь (СИ)

Включаю воду, брызгаю на лицо. Холодная вода немного возвращает меня к реальности. Но запах девчонки всё ещё витает в воздухе. Как будто она здесь, рядом. Находится в комнате, окутывает ароматом волос. Я оборачиваюсь, естественно я в ванной один. В голове звенит от резкого поворота головы.
Чёрт, я схожу с ума! С остервенением тру лицо, бью себя по щекам.
Я открываю аптечку, нахожу таблетки от головной боли. Глотаю их, запивая водой прямо из-под крана.
  
Снова кажется, что чувствую запах девчонки. Подношу руку к лицу. Блин! Что я вчера сделал? Или утром?
— Блин, — сиплю, хватаясь за голову.
Возвращаюсь в комнату, сажусь на кровать.
Я решил, что клуб — это выход. Идиот. Теперь стало только хуже. Теперь она не только в моих мыслях, но и в каждом углу чёртовой комнаты. Только бы я её ничего не сказал…
Таблетка начинает действовать через полчаса. Я привожу себя в порядок и спускаюсь на первый этаж. Мучает совесть. Я боюсь смотреть в глаза маме. Надеюсь, она не видела меня бухим. Знаю, что ничего не скажет. Но я не хочу подводить её.
Но в доме стоит оглушающая тишина. Захожу на кухню, на столе стоит тарелка, накрытая плёнкой. Рядом записка: «Твой завтрак, сынок. С любовью, мама».
Улыбка трогает губы. Я тяжело вздыхаю и сажусь за стол. Держу в пальцах записку и думаю о том, что мне повезло в долбанной и ничтожной жизни лишь дважды. С сестрой и приёмными родителями.
В ледяной комнате воняет перегаром, дерьмом и заплесневевшей едой. Я трясусь под дырявым и серым одеялом, тщетно пытаюсь согреться. Сквозь выбитое окно в комнату врывается ветер, швыряет пригоршни снега прямо на прохудившийся матрас, небрежно брошенный на пол. Тяну руку к батарее, но она такая же ледяная, как и всё в этом доме. Желудок сводит от голода, губы трескаются от обезвоживания. Последний раз я ел три дня назад. Поднимаюсь с пола, подхожу к окну и, не обращая внимания на мороз, рукой зачерпываю снег. Отправляю в рот. Горло болит, но желание пить куда сильнее. Я смотрю на улицу сквозь разбитое стекло. За окном — бескрайняя белизна, снег, который, кажется, никогда не перестанет падать. В окнах напротив горит свет. Я прижимаюсь носом к стеклу, с жадностью и завистью наблюдаю за семьёй, собравшейся вокруг стола. Женщина порхает по кухне, ставит тарелки на стол, целует детей. Я вижу, как они смеются. Они счастливы.
Слышу за спиной надрывный кашель. Оборачиваюсь. Ксюша проснулась и сейчас лежит на кровати, смотря в потолок. Последнее время она ни на что не реагирует. Просыпается. Смотрит в одну точку. Кашляет с надрывом. Задыхается. И снова засыпает.
— Ксюша, — иду к сестре, забираюсь на кровать, сворачиваюсь рядом с ней клубком.
Сестра поднимает руку, кладёт мне на голову. Дышит с хрипами. Прикрывает глаза, проваливается в сон. Мне хочется разбудить её, попросить поиграть со мной, но я знаю, что у сестры нет сил.
В коридоре раздаются шаги, дверь открывают пинком ноги. Я сжимаюсь, когда вижу в проёме фигуру отца. Он снова пьяный. Пошатывается, цепляется пальцами за косяк двери. Окидывает взглядом комнату, цепляется за кровать.
— Вот вы где, щенки.
— Борис, что ты задумал? — голос матери визгливый, бьёт по ушам.
— Нагуляла от меня, стерва! Я так и знал. Так и знал.
— Уймись, Борис. Я кроме тебя ни с кем…
Мать налетает на отца, начинает его колотить кулаками, он с силой отталкивает её. Женщина ударяется головой о стену, сползает по ней и затихает. Больше не шевелится.
— Щенки. Нагуляла тварь такая.
Мужчина подходит к кровати и хватает Ксюшу, которая открывает глаза и вяло пытается пошевелится.
— Отпусти её, — я подскакиваю следом и начинаю колотить отца, который направляется к окну.
— Ах ты тварь, — орёт мужчина, когда я наскакиваю на него и зубами впиваюсь в его ногу.
Он дёргается, из-за чего мой шатающийся молочный зуб вылетает. Изо рта по подбородку идёт кровь. Но я не замечаю этого, потому что я всеми силами должен защитить сестру. Брыкаюсь. Машу кулаками. Пытаюсь достать до отца, но он, как котёнка, хватает меня за шиворот, подходит в окну, распахивает его и швыряет в сугроб со второго этажа.
— Мужик, ты с ума сошёл? — орёт кто-то.
Меня обжигает холодом, всему телу невыносимо больно. Снег жжётся, забивает рот, нос и уши.
— Маленький, — меня достают из сугроба, начинают ощупывать, — где болит? Ты меня слышишь?
А я не вижу ничего кроме окон квартиры, откуда следом за мной отец швыряет Ксюшу. Я дёргаюсь, ору как резанный. И без сил обмякаю, когда вижу, как её ловит огромный мужчина.
Дальше всё смазано и быстро — скорая, врачи, больница, полиция, органы опеки. И переезд в детский дом. Родственников, которые могли бы взять над нами опеку, нет.
В детском доме всё было по-другому. Чисто, тепло, пахло едой. Но я не мог привыкнуть. Ксюша всё ещё оставалась в больнице. Доктор мне сказал, что у неё пневмония и что сестра спит очень крепким сном, а трубки, которые к ней ведут помогают ей дышать. Каждый день я просыпался с мыслями о сестре. Вспоминал, о том, как она лежала на кровати, смотрела в потолок и надрывно кашляла. Я боялся, что больше никогда её не увижу. И думал о том, что должен был заботиться о ней лучше, ведь я мужчина. Воспитатели пытались быть добрыми, дарить заботу, но я не мог им доверять. Я никому не доверял. Моя короткая жизнь тому меня научила. Каждый взгляд взрослых, каждое слово казались мне подозрительными. Я замыкался, молчал, прятался в углу.
Ночью я часто просыпался от кошмаров. Мне снился отец, его пьяный голос, его руки, которые хватали Ксюшу и тащили к окну. Мне снилась мама, которая лежала на полу, не шевелясь. Я кричал во сне. Меня таскали к психологам, давали лекарства. Но всё повторялось каждую ночь — я кричал, потом начал ссаться под себя. Меня высмеивали. Тогда пришлось драться на смерть, чтобы доказать, что я не «ссыкун», что эта кличка мне совершенно не подходит.
Меня сторонились. Избегали. Я с каждым днём замыкался всё больше. Никому не доверял. Дрался, стоило кому-то сказать что-то оскорбительное. Так прошло полгода. А потом приехала Ксюша. Худая, бледная, но такая родная. Её завели в мою комнату, а мне показалось, что солнце выглянуло из-за туч.
Сестра была слабой, её пытались обижать, но с ней рядом всегда был я. Иногда она плакала по ночам, и я подходил к ней, ложился рядом и обнимал. Мы не говорили о прошлом. Мы просто держались друг за друга. Я перестал кричать во сне. Кошмары не исчезли, но стали не такими страшными, будто отступили, почувствовав, что я больше не один. Ксюша научила меня маленьким хитростям: как дышать глубже, чтобы не задыхаться от страха, как сжимать кулаки, чтобы не дрожали руки.
Ксюша хотела в семью, а я никому не мог довериться. Ксюша нравилась всем — хрупкая, нежная, молчаливая. Ей умилялись все. Но когда их взгляд останавливался на мне, никто не решался взять нас. Я всех отталкивал. Кто-то пытался нас разлучить, взять только Ксюшу, но тогда сестра закатывала такую истерику, что потенциальный родители бежали прочь.
И только МАМА никак не отреагировала на мой взгляд исподлобья. Я до сих пор помню этот день, когда она вошла в комнату, где мы смотрели телевизор. Она будто вплыла. Тонкая, как тростинка, красивая настолько, что смотреть больно. В белом платье, в туфлях на невысоком каблуке. Светлые волосы волнами спадают по спине до самой поясницы. Голубые добрые глаза смотрят с лаской.
  
Я оторвал взгляд от книги, забыл обо всём на свете, смотря на женщину, от которой исходило тепло. Она с ласковой улыбкой окинула взглядом всех собравшихся в комнате. И задержала взгляд на мне. Её взгляд был таким пронзительным, будто она смогла прочесть все мысли, блуждающие в моей голове. Она вскинула тонкую руку, убрала волосы от лица, из-за чего зазвенели браслеты на запястье. Улыбнувшись, стуча каблуками, прошла к дивану, на котором устроился я.