Подвиньтесь! Подвиньтесь!
Когда за спиной защелкнулась дверь, Энди почувствовал себя совершенно счастливым. Воздух был восхитительно прохладным.
— Я почти закончила, — сказала Ширли. вслед за ее словами раздался вой пылесоса. — Одна секунда — и я уберу весь этот бардак. — Войдя в гостиную, он увидел, что она пылесосит ковер. — Не хочешь принять душ? — крикнула она. Счет получит Мери О'Брайен Хеггерти, так что можешь не волноваться.
Душ! — взволнованно подумал Энди.
— Поскольку я уже встречался с Мери Хеггерти, я буду рад послать ей этот счет, — крикнул он, и оба рассмеялись.
В спальне ему вдруг вспомнилось, что в этой комнате убили О'Брайена — за всю ночь он об этом ни разу не подумал. Бедный О'Брайен, он, похоже, был настоящим ублюдком, поскольку, по-видимому, ни один человек не сожалел о нем и не был по-настоящему расстроен его смертью. Включая Ширли. А что она думала о нем? Сейчас это уже неважно. В ванной он бросил одежду на пол и попробовал рукой воду.
В шкафчике лежала бритва с новым лезвием, и Энди, весело напевая, отмыл ее от седых волосков и намылил лицо. То, что он пользовался вещами покойника, ни в малейшей степени его не смущало. Наоборот, это даже доставляло большое наслаждение. Бритва плавно скользила по коже.
Когда он оделся и вышел в гостиную, пылесос уже был убран, а Ширли распустила волосы и, похоже, нанесла свежий макияж. Она еще была в лифчике и шортах, и он обрадовался, увидев ее такой. За всю свою жизнь ему не приходилось видеть более симпатичной — нет, более красивой девушки. Ему хотелось ей об этом сказать, но он подумал, что о таких вещах не так-то просто говорить вслух.
— Хочешь выпить чего-нибудь холодненького? — спросила она.
— Мне нужно работать — или ты пытаешься меня совратить?
— Можешь выпить пива, я поставила его в холодильник. Нужно прикончить почти двадцать бутылок, а я его не люблю. — Она обернулась в дверях и улыбнулась. — Кроме того, ты же работаешь. Ты меня допрашиваешь. Ведь я важная свидетельница?
Первый глоток холодного пива доставил Энди огромное наслаждение. Ширли села напротив и стала пить холодный кофе.
— Как идет дело? Или это служебная тайна?
— Никаких тайн, оно идет медленно, как и все дела. Работа полиции не имеет ничего общего с тем, что показывают по телевизору. В основном, скукота, хождения вокруг да около, составление служебных записок, писание рапортов — и надежда на какую-нибудь «подсадную утку».
— Я знаю, что такое «подсадная утка»! А что, действительно есть «подсадные утки»?
— Если бы их не было, у нас бы не было работы. Большую часть информации мы получаем от осведомителей. Большинство мошенников — глупы и слишком много болтают, а когда они начинают говорить, поблизости обычно кто-то слушает. Вот и сейчас кто-то треплется, иначе и быть не может.
— Что ты имеешь в виду?
Он отхлебнул еще пива — чудесный напиток.
— В этом городе живут свыше тридцати пяти миллионов человек, и сделать это мог любой из них. Я обегаю всех, работавших ранее в этом здании, и допрошу их; я попытаюсь разузнать, откуда взялся ломик; но задолго до того, как я закончу, люди на самом верху перестанут беспокоиться о О'Брайене, и меня отзовут — вот и все.
— Ты говоришь как будто с сожалением.
— Да, ты права. Я люблю и знаю свое дело, но мне всегда мешают его делать. У нас работы выше головы, и так было всегда, сколько я себя помню на службе. Ничего никогда не завершается, ни одно дело не расследуется да конца, люди ежедневно безнаказанно совершают убийства, и, похоже, это никого не возмущает. Если только нет какого-либо политического резона, как в случае с Большим Майком. Да и тогда никто в действительности не интересуется им, а беспокоятся только за свои шкуры.
— А можно взять на работу больше полицейских?
— На какие шиши? В городском бюджете нет денег, почти все уходит на пособия социальной помощи. Поэтому заработки у нас низкие, полицейские берут взятки, и… ты же не хочешь прослушать лекцию о наших проблемах!
Он допил остатки пива. Ширли вскочила.
— Давай, я достану тебе еще одну.
— Нет, спасибо, не на пустой желудок.
— Ты еще не ел?
— Проглотил несколько крекеров. Совсем не было времени.
— Я сейчас приготовлю тебе что-нибудь. Как насчет бифштекса?
— Ширли, перестань… у меня из-за тебя будет сердечный припадок.
— Нет, в самом деле. Я купила мясо для Майка… в тот день. Оно так в лежит в морозильнике.
— Я не помню, когда в последний раз ел мясо, да и с тех пор, как видел соевый бифштекс, тоже много времени прошло. — Он встал и взял ее за руки. — Ты чересчур обо мне заботишься.
— Мне это нравится, — сказала она и несколько раз быстро его поцеловала. Потом повернулась и пошла на кухню.
Забавная девчонка, подумал он и дотронулся языком до следов помады у себя на губах.
Ширли хотела есть в гостиной за большим столом. Но на кухне был столик у окна, и Энди предложил сесть там. Бифштекс получился отличный, огромный кусок мяса величиной с ладонь; когда Ширли положила его на тарелку, Энди почувствовал, что рот наполнился слюной.
— Пополам, — сказал он, разрезал его и положил половину на другую тарелку.
— Обычно я жарю себе овсяные лепешки…
— Их мы съедим на десерт. Сегодня начало эры равноправия.
Она улыбнулась и молча села. «Черт, — подумал он, — еще один такой взгляд — и я отдам ей все».
Кроме мяса она подала на стол морской салат, крекеры с соусом и еще одну бутылку холодного пива, из которой позволила налить себе только полстакана. Мясо было неописуемо вкусным. Энди резал его на крошечные кусочки и медленно жевал, смакуя. За всю жизнь ему не приходилось есть так вкусно. Покончив с едой, он откинулся на спинку стула и удовлетворенно вздохнул. Хорошо, даже чересчур хорошо, и он понимал, что это долго не продлится.
— Надеюсь, ты не сердишься, что прошлым вечером я так надрался?
Это прозвучало грубо, и он пожалел о сказанном в то же мгновение.
— Я не сержусь, милый.
Милый — усмехнулся он про себя.
— Меня по-разному называли, но так — еще никогда. Я думал, что ты рассердилась, что я вернулся.
— Я просто была занята. В квартире бардак, и ты голодный. Кажется, я знаю, что тебе нужно.
Она обошла стол, села к нему на колени и обняла за шею. Затем последовал поцелуй. Оказалось, что лифчик у нее застегивается спереди на две пуговицы. Он расстегнул их и прильнул лицом к гладкой и ароматной коже.
— Пойдем в комнату, — прошептала она.
Она лежала рядом с ним — обессилевшая, совершенно не стыдясь того. что его пальцы рассеянно блуждают по ее телу. Изредка из-за закрытого окна доносились какие-то звуки. Завешенные шторы хранили полумрак и уединение спальни. Он поцеловал ее в уголок рта и она, закрыв глаза, сонно улыбнулась.
— Ширли… — начал он и замолчал.
Он не мог выразить свои чувства словами. Однако его ласки были красноречивее всяких слов. Ширли придвинулась к нему поближе. Голос ее звучал хрипло.
— В постели ты очень хороший, совсем другой… ты об этом знаешь? С тобой я чувствую себя так, как никогда прежде. — Мышцы у него внезапно напряглись, и она удивленно взглянула на него. — Ты сердишься? Мне нужно тебя убеждать, что ты — единственный мужчина, с которым я спала?
— Конечно, нет. Это не мое дело и не волнует меня.
Однако по лицу Энди было видно, что это не так. Ширли повернулась на спину и посмотрела на пылинки в луче света, пробивавшегося в щель между шторами.
— Я не стараюсь найти какие-то извинения, Энди. Я выросла в очень строгой семье. Я нигде не бывала и ничего такого не делала, но отец все время за мной следил. Меня это не очень злило. Просто ему нечего было делать — вот и все. Папа меня любил; он, вероятно, думал, что делает мне добро. Он ушел в отставку — его заставили — в пятьдесят пять лет. У него была пенсия и кое-какие сбережения, поэтому он просто сидел дома и пил. Когда мне исполнилось двадцать лет, я участвовала в конкурсе красоты и получила первый приз. Я помню, что отдала деньги отцу на сохранение, и больше я его не видела. Один судья назначил мне в тот вечер свидание. Я пришла — и осталась у него, стала с ним жить.