"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ)

Хономер скрипел зубами и даже не вертелся с боку на бок, чтобы не растратить скудные крохи тепла, кое-как сохранявшиеся у тела, и только говорил себе, что это когда-нибудь кончится, что это не навсегда. Крепко заснуть ему, конечно, не удавалось – так, забывался едва-едва, тревожно и будко, чтобы почти сразу, вздрогнув, проснуться. Либо от очередной жалобы озябшего тела, либо оттого, что очень уж скверные посещали его сны… Не возвышающие сновидения, наводящие на мысль о божественном прикосновении, и даже не забавные, к которым приятно вернуться памятью после пробуждения, а сплошной морок и бред. Да и откуда бы, если подумать, здесь взяться снам хорошим и светлым? Несколько раз жрецу виделся ветер, воплощённый почему-то в облике женщины, стоявшей посреди Ворот, и эта женщина невыносимо влекуще и жутко звала его по имени: “Хономер… Где ты, Хономер…”
И притяжение, и ужас были родом из детства. Так звала его мать, когда он, по глупости или по дерзости набедокурив, силился затаиться и тем самым избежать наказания: авось всё минует и взрослые не догадаются, – но мать, конечно, сразу понимала, в чём дело, и звала его, чтобы спросить ответа, и было одинаково невозможно и вылезти из ухоронки, и не подчиниться зову. “Хономер, где ты, Хономер? Ты провинился…”
…А на острове Закатных Вершин время суток было невозможно определить ни по положению солнца, ни по перемещению теней. Небосвод так и оставался затянут тысячеслойными облаками, розовый свет лился со всех сторон поровну, теней не было вовсе. И только звериное чутьё, позволявшее Волкодаву даже под землёй отмечать течение времени, говорило ему, что на самом деле была уже глубокая ночь.
Ущелье, лишённое скрадывающих одежд мха и пышных кустарников, являло себя как бы и не ущельем вовсе, а неестественно ровной трещиной, пробитой не то прорубленной в плоти земли. Столь нечеловечески ровным и гладким бывает порою скол ледяной горы, плывущей по морю. Здесь никогда не было потоков воды, способной прихотливо обтесать камень, всё оставалось так, как во времена Великой Ночи, наградившей земной мир многими очень странными шрамами. А может, Великая Ночь некоторым образом вернулась сюда вместе с великанами льда? Или вовсе не покидала эти места, притаившись в вечном мраке Понора?.. Волкодав видел, как хмуро озирался кунс Винитар, так и этак оглядывая голый череп родного острова. Легко ли, созерцая мёртвые кости, вызывать в памяти черты некогда любимого облика?..
Остров Закатных Вершин, населённый одичавшими пожирателями человечины, ныне был не более чем трупом былой родины Винитара, суровой, величественной и прекрасной. Зря он потревожил давно отлетевшие тени, явившись сюда. Жизнь мёртвых пусть продолжает душа и её отражение в памяти, а не бренные останки, которым место в могиле.
Должно быть, Винитар чувствовал себя как человек, опоздавший на похороны и раскопавший могилу в отчаянной надежде проститься. Поднял крышку гроба и…
…Стены ущелья, плавно изгибавшиеся влево, испытали резкий излом. Незапамятно давнее напряжение достигло здесь особенной силы, сокрушив камень поперечной расселиной.
Когда-то юный сын кунса ставил здесь ловчие петли на зайцев, чтобы затем с торжеством относить добычу бабушке Ангран и требовать жаркого с луком и чесноком. Теперь сверху над расселиной нависал передний край ледника, придвинувшегося с северной стороны. Ледник ещё не перешагнул её, но ждать этого оставалось недолго. Молочно-голубые глыбы, траченные дождём, солнцем и собственной тяжестью, в розовом свете вечной зари напомнили Волкодаву опалы подземных копей, таившие в дымчатой глубине алые и синеватые блики. Ни вид ледника, ни воспоминание об опалах никакой радости ему не доставили. В Самоцветных горах, после нескольких кровавых несчастий, ставших известными всему руднику, опалы уверенно считали камнями недобрыми, сулящими скорую гибель.
И справедливо.
Стоило один раз посмотреть на обломки величиной с дом, громоздившиеся и медленно таявшие в расселине, и сразу делалось ясно: к морю там не пройти. Карабкаться в полную неизвестность по гладкому льду, то и дело опасно оскальзываясь и переставая чувствовать руки и ноги, – и всё это затем, чтобы вскорости сбросил вниз меткий камень из пращи?..
 
Винитар, расплёскивая воду, прошагал мимо прохода, едва в ту сторону посмотрев. Волкодав не стал ни о чём его спрашивать. И так всё было понятно.
Шамарган держался за бедро и заметно приволакивал ногу: подшибленные мышцы порывались не слушаться. Иногда, оглядываясь, Волкодав успевал заметить, как он поспешно стирал с лица гримасу боли. Он то и дело отставал, но тут уж, сделав усилие, поравнялся с двумя воинами. И жизнерадостно спросил:
– Ну? Куда мы теперь?
Винитар промолчал, поскольку ответ был очевиден, а Волкодав подумал о том, что погоня, сопящая за спиной, уже не впервые вынуждает его очертя голову устремляться в места заповедные и, по всеобщему мнению, гибельные. И что же? Злые либо просто неисповедимые силы, поджидавшие впереди, до сих пор неизменно оказывались милосердней собратьев по роду людскому, мчавшихся по следам…
Он не стал говорить об этом вслух, чтобы не искушать своих спутников тенью ложной, быть может, надежды. Будь что будет – назад уже всяко не повернуть…
– Вдова купила баклажан… – неожиданно запел, а вернее, во всё горло заорал лицедей.
 
 
Вдова купила баклажан,
 
Домой к обеду принесла,
 
Но занести над ним ножа
 
На кухне так и не смогла.
 
Тут надо, братцы, вам сказать,
 
Что муж молоденькой вдовы,
 
Пока ложился с ней в кровать,
 
Был полным мерином, увы…
 
 
Волкодав и Винитар переглянулись – и одновременно принялись подпевать.
 
 
Жила она в большой тоске,
 
А схоронила муженька –
 
И славный овощ на доске
 
Не поднялась крошить рука.
 
Уж так он ладен и хорош,
 
Изогнут чуть, продолговат
 
И твёрд в руках, когда возьмёшь,
 
И цветом – форменный агат!
 
 
Людоеды, осторожно высунувшиеся из-за поворота ущелья, даже ненадолго приостановились, вслушиваясь в странную песню обречённой “добычи” и силясь что-то понять. Слова уже не имели для них смысла, но было ясно, что “дичь” весьма далека от смятения и испуга. Это беспокоило. Однако потом погоня двинулась дальше.
 
 
Не тощ, не вял, не жив едва,
 
А в самом теле и в поре!
 
Губами тянется вдова
 
К его ядрёной кожуре…
 
 
 
 
Горькие зелья себе проливая на платье,
 
Злобу ничтожных людей принимая без стона,
 
Старый волшебник трудился над неким заклятьем,
 
Тысячу лет посвятив разысканьям учёным.
 
Всем пренебрёг в этой жизни мудрец одинокий,
 
Дружбу забыл и любовь, отказался от славы,
 
Лишь бы почувствовать в жилах чудесные токи
 
И укрощённую формулу миру оставить.
 
Брошенный всеми, торил он дорогу во мраке,
 
До бесконечности пробовал так и иначе…
 
…И наконец начертил вожделенные знаки,
 
В день завершенья трудов ожидая удачи.
 
И… ничего! Перед ним – ни огня, ни движенья,
 
Ни очертаний в дыму благовонном и зыбком…
 
Вот и пришлось ощутить ему вкус пораженья.
 
Хуже: он понял, что вышла не просто ошибка.
 
Так и должно было быть! Он преследовал тени.
 
Больше себе не откажешь в признании честном:
 
Весь его путь вдохновенных трудов и лишений
 
Был обречённым полётом в бесплодную бездну.
 
Что же теперь? Понапрасну истрачены силы,
 
Целая жизнь, посвящённая тайне заклятья.
 
Сколько ещё отделяет его от могилы?..
 
Долго он плакал. А после… вернулся к занятьям.
 
Много ли, мало ли дней впереди остаётся,
 
Может быть, снова в тупик заведёт его опыт…
 
Разницы нет старику. Он над формулой бьётся
 
И под ретортой очаг потихонечку топит.