"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ)

А ещё виделись ей пёсьи зубы, бережно сомкнутые на ручке корзины.
Кобелёк-дворняжка, криволапый уродец с несоразмерно большой головой и длинным приземистым телом, теперь уже не бежал и даже не шёл, а всё больше полз, мучительно таща себя вперёд по песчаной дороге. Жёлто-пегой масти не различить было за густым слоем пыли и грязи. Левая задняя лапа давно стала одной сплошной болью, и боль временами настолько заслоняла для него весь белый свет, что он забывал, куда, собственно, торопится, растрачивая последние силы. Боль становилась тупой и почти терпимой, только когда он давал себе отдых, но это происходило всё реже. Пёсик понимал, что жалеть себя уже поздно, и хотел только одного: успеть. Доползти, добраться. Остальное не имело значения.
Его поил дождь, оставлявший на дороге недолговечные лужи. О еде кобелёк давно позабыл. Ему не удавалось ловить даже лягушек.
Когда ветер принёс запах реки с нанизанным на него духом людского селения, он сперва не поверил собственному чутью. Но оно никогда прежде не подводило его, и в сердце затеплилась слабенькая надежда. Похоже, тот, о ком подумал, к кому послал его Великий Вожак, был действительно рядом…
Тем невозможнее показалось одолеть последние поприща, оставшиеся до мостика через речку. А за рекой начинался довольно крутой подъём, и на то, чтобы взобраться на самый верх, сил уже точно не хватит. Ну, может, разве только до середины…
Как бы то ни было, он продолжал двигаться дальше – пядь за пядью, упрямо вперёд, сквозь усталость и боль, сквозь пелену, застилавшую разум и зрение.
И вот тут несчастному кобелишке неожиданно повезло. А может, не повезло, а выпала награда за подвиг терпения и упорства. Когда он ползком миновал поворот, откуда уже видна была речная урёмина [47], пёсик увидел на мостике двоих детей, двух маленьких девочек, пускавших по течению кораблики из коры. А рядом с ними…
Рядом с ними, присматривая за неразумными человеческими щенками, способными по глупости свалиться в воду или ещё какую беду на себя навлечь, сидел пёс. Неприступно могучий кобель с иссиня-вороной шерстью, украшенной ржавым подпалом на морде, на груди и внутренних сторонах лап. Он повернулся в сторону дворняжки, кажется, ещё прежде, чем тот выполз из-за поворота, и рыжеватые пятна «бровей» над глазами сурово сдвинулись, а вислые уши насторожённо приподнялись: кто, мол, таков?.. не враг ли подкрадывается?..
Маленького калеку сразу и окончательно оставили все силы. Он приподнял голову и попытался то ли залаять, то ли завыть. Получился стонущий плач.
Мордаш сразу вскочил и побежал навстречу пришельцу, не убоявшись оставить своих подопечных. Пёсик отрешённо смотрел, как рысит к нему исполин, способный небрежно, походя расправиться с десятью такими, как он. Душа кобелька, кажется, плавала уже отдельно от тела, утратив способность к угодничеству и страху, не имевшим более никакого значения. Приблизившись и грозно нависнув, Мордаш придирчиво обнюхал дворняжку. А затем – ещё придирчивей – то, что маленький собрат нёс в зубах, словно величайшую драгоценность.
Кобелёк пластом лежал перед ним на песке.
И вот язык хозяина деревни прошёлся по его мордочке, уважительно тронув уголки губ. Так обращаются не с ничтожным и презренным, каким тот всегда был, а, наоборот, с почитаемым и даже великим. Потом пасть Мордаша осторожно сомкнулась поперёк тела дворняжки. Могучий пёс без усилия оторвал беспомощного калеку от земли и понёс, и тот поплыл вперёд, как когда-то в младенчестве, у мамки в зубах, и, как тогда, зная, что несут его в безопасное родное гнездо. Солнечное тепло и бережная хватка Мордаша составляли такое блаженство, что даже боль начала растворяться, уходить куда-то, исчезать. Затем к блаженству добавились прикосновения детских рук. Это были добрые прикосновения, полные ласки и жалости, и на кобелишку снизошло откровение, поистине стоившее перенесённых мучений: он постиг, какими на самом деле должны были быть руки людей. От них не надо было шарахаться, ожидая удара или щипка… Наверное, люди поняли, что он до конца исполнил свой долг, и благодарили его. Они гладили его голову, пытались прямо на ходу разбирать шерсть от репьёв и слипшейся грязи… Это был дивный сон, и пробуждаться от него не хотелось. Ощущение благодати и счастья беспредельно ширилось и росло, возвышая его душу, окутывая весь мир…
 
Безопасное, полное доброго тепла, родное гнездо…
Старейшина Клещ, выглянувший во двор, несказанно изумился при виде горько плачущих внучек. Потом заметил грязное тельце, безжизненно вытянувшееся на травке, и только руками развёл. А Мордаш сел над почившим собратом, задрал голову к небу – и вознёс к облакам заунывную похоронную песнь, на которую немедленно откликнулись все собаки в деревне.
…А где-то очень далеко, там, где всегда изобильна еда и у каждого есть укромное логово, радостно бежали друг другу навстречу два пса. Один был громаден и куцехвост, с горделивой осанкой степного шо-ситайнского волкодава, никогда не ведавшего цепи. Другой… мало кто узнал бы в нём криволапого нескладёху, обделённого судьбой и ещё больше обиженного людьми. Теперь это был красивый и стройный пёсик, востроухий, с лукавым взглядом весёлых карих глаз, одетый в нарядную, белую с ярким золотом шубку. Тугим бубликом вился его хвост, звенел восторгом далеко слышимый лай.
Радостно было безгрешным друзьям скакать по зелёной лужайке, ликовать и играть, ожидать нового рождения, нового воплощения на смертной земле…
  
Мария Семенова
 
Самоцветные горы
   
1. Остров Закатных Вершин
 
 
 
Расскажу я вам повесть минувших времён
 
О бродячем певце. От Богов одарён,
 
По краям чужедальним он, странствуя, пел
 
И везде прославлял свой родимый предел.
 
“Там, – он пел, – не умолкнут ручьёв голоса.
 
Там траву целовать не устанет коса,
 
Но лишь вдвое пышней вырастает трава,
 
И стада не объедешь ни в месяц, ни в два.
 
Там склоняются ветви под грузом плодов:
 
Нету в мире прекраснее наших садов!
 
А за ними горят городов огоньки,
 
И дробят их спокойные воды реки,
 
Отраженье бросая в пучины небес…
 
Вы нигде не найдёте подобных чудес!”
 
Принимали его у степного костра,
 
И на склонах хребтов, где кочуют ветра,
 
И у берега моря, где тучи и мгла,
 
И в пустынях, жарою спалённых дотла,
 
И в избушке лесной, и под сводом дворца –
 
Всюду рады заезжего слушать певца.
 
Видно, силу особую Небо даёт
 
Тем, кто в сердце чужбины о доме поёт!
 
Много лет в одиночку торил он свой путь…
 
И однажды надумал домой завернуть.
 
Что же дома? Он в ужасе смотрит вокруг…
 
Травостойный и пастбищный вытоптан луг,
 
За чужими стадами не видно земли,
 
У причалов чужие стоят корабли,
 
Незнакомые дети играют в садах,
 
Незнакомые песни слышны в городах,
 
Даже храмы и те изменили свой вид,
 
А на троне отцов – иноземец сидит…
 
…Оттого-то, друзья, пуще всякой заразы
 
Мы с тех давних времён опасаемся сглаза.
 
Ибо вот как рукнулось эхо похвал,
 
Что он родине в дальнем краю расточал.