"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ)

– Какая «твоя» арфа? Та, что мы нашли засунутую в мешок с пожитками венна, так какая же она твоя? Его и есть. А у тебя, не умеющий молчать, и нет ничего, кроме штанов да рубашки, и ещё ножа, который кунс велел у тебя отобрать!
Рядом с кормщиком сидел другой воин, изрядный насмешник. Его звали Гвернмаром, потому что его мать была вельхинкой, а чаще просто Гверном, потому что сегваны опасались вывернуть языки, выговаривая подобное имя. Он сказал:
– Если арфа, по нашему рассуждению, принадлежит венну, а этот недоношенный непременно хочет нам досадить, играя на ней, пускай сперва попросит разрешения у владельца. Что в том будет несправедливого?
Мореходы не спеша и со вкусом обсудили предложение Гверна. Потом спросили мнение Волкодава, и венн ответил:
– Не всё, что обнаружится у человека в заплечном мешке, следует считать его собственностью. Может, ему краденое подсунули, а он того и не знал. – Сегваны навострили уши, надеясь услышать занятное повествование, но Волкодав не стал перебегать Аптахару дорожку и сказал так: – Я не умею ни играть на арфе, ни петь. Пусть играет на ней тот, у кого лучше получится, да потом её себе и берёт.
– Справедливые слова! – похвалил Рысь. И добавил: – Правильно делает наш кунс, что заботится о тебе. Не всякий может похвастать таким достойным врагом!
– Скучновато станет, когда он тебя убьёт в поединке, – добавил Гверн.
– Ладно, лезь в трюм, принеси её, – велел Аптахар лицедею. И напутствовал: – Да смотри там, по чужим мешкам не очень-то шарь! А то все мы знаем, ручки у тебя шибко проворные!
Шамарган зло блеснул глазами, но ерепениться не стал – молча отправился за арфой. Волкодав для себя сделал вывод, что бывший Хономеров человек очень хотел задержаться на корабле. Даже ценой унижения. Ведь слова Аптахара можно было истолковать и как обвинение в воровстве, требовавшее разбирательства, если не боя. Те же Гверн или Рысь, к примеру, нипочём не стерпели бы подобного. Да им бы Аптахар, блюдя товарищество, никогда ничего даже отдалённо похожего и не сказал бы.
Для Шамаргана никто не подумал открывать кормовой палубный лаз, под которым, собственно, сохранялись в трюме пожитки. Пришлось парню спускаться вниз возле очажка и пробираться дальше на четвереньках, а после и вовсе ползком. Сегваны посмеивались, слушая сквозь палубные доски его возню и приглушённую ругань. Знай гадали, за что он там зацепился – и каким местом. К их некоторому разочарованию, Шамарган, юркий и гибкий, справился гораздо быстрее, чем они ожидали. Вернувшись, он сел поблизости от Аптахара, утвердил свой инструмент на колене и принялся настраивать. Арфа издавала звуки, от которых сегваны преувеличенно морщились и мотали кудлатыми головами.
– Начнёшь не в лад бренчать – отберу да об твою же башку раскрошу! – грозно предупредил Аптахар.
Шамарган ничего не ответил, и не было похоже, чтобы он испугался. Стращали карася, что в пруду потонет… усмехнулся про себя Волкодав.
Аптахар же начал повествование. Венн наполовину ждал, что опять услышит балладу о смелых наёмниках, сгинувших у стен осаждённого города из-за вероломства полководца. Однако ошибся.
 
 
Кто кого воевал – отошло, погрузилось во тьму.
 
Не о битвах и военачальниках будет рассказ.
 
Просто город был взят, и войска разгромили тюрьму,
 
И в глубоком и тёмном подвале увидели нас.
 
 
 
 
«Кто такие?» – «Ворьё и разбойники, конченый люд.
 
Мы купцов потрошили по дальним дорогам страны.
 
На руках наших кровь, мы творили насилье и блуд
 
И к паскуднейшей смерти за это приговорены!»
 
 
Волкодав сразу понял, что петь Аптахар, в отличие от сына, пустившего корешки в Галираде, так и не выучился. Он и прежде не пел по-настоящему, а либо горланил, либо, вот как теперь, пытался говорить нараспев. И не подлежало сомнению – сохранись у него вторая рука, он не перебирал бы струны, извлекая мелодию, а терзал их громко и достаточно бестолково, помогая себе немногими затверженными сочетаниями звуков.
 
Нет уж. Как говорили в таких случаях соплеменники Волкодава – «Лучше, если воду будут носить ведром, а сено перекидывать вилами, но не наоборот!» Хорошо, то есть, что на арфе играл всё-таки Шамарган, а не Аптахар. Молодой бродяга быстренько уловил связный мотив – насколько это было вообще возможно в лишённом особого строя пении Аптахара – и уверенно ударил по струнам, оттеняя рассказ то суровыми, то угрюмыми, то нагловатыми переборами.
 
 
И сломавшим ворота понравился дерзкий ответ.
 
«Что за глупость – на площади вешать таких удальцов!
 
Собирайте мечи, выходите на солнечный свет:
 
Не окажутся лишними несколько добрых бойцов!»
 
 
 
 
Так мы стали законными чадами Бога Войны.
 
Там, где мы проходили, расти прекращала трава.
 
Не указ нам ни совесть, ни праздное чувство вины:
 
Бей, ты прав!.. Это – враг!.. Остальное – пустые слова.
 
 
 
 
За кого – не упомнить, но пьянствовали без вина
 
И рубили, рубили, и счёт не вели головам…
 
А потом неожиданно кончилась эта война
 
И войска разбрелись по давно позабытым домам.
 
 
 
 
Ну а мы? Нас не ждал ни далёкий, ни близкий удел.
 
И спокойною жизнью зажить мы смогли бы навряд.
 
Но бывает ли так, чтобы долго скучал не у дел
 
Бесшабашный, отважный и лютый наёмный отряд?
 
 
 
 
Обязательно сыщется в ссоре с соседом сосед,
 
Или чают подмоги для бунта в каком-то краю,
 
Или – бунт усмиряют… И так до скончания лет.
 
Это значит, что жив наш закон: заплатили – воюй!
 
 
 
 
Мы косили косой, мы рубили и били подряд
 
Без пощады любого, о ком говорили: «Вот враг!»
 
Да разгневались Боги… и кровью политый отряд
 
Превратили однажды в свирепую стаю собак.
 
 
 
 
Может, думали Боги – вот тут-то мы пустим слезу
 
И у храмовых стен завывать устремимся бегом?..
 
А ничуть не бывало! Ведь злые собаки грызут
 
Очень даже исправно любого, кто назван врагом.
 
 
 
 
Псу не надобны деньги, он служит за вкусную кость,
 
За хозяйскую ласку, за коврик в непыльном углу,
 
За возможность кусать, изливать кровожадную злость…
 
И ему безразлично, служить ли добру или злу.
 
 
 
 
Вот и нас, превращённых, недолго снедала тоска.
 
Вмиг нашёлся хозяин для четвероногой орды.
 
Мы почуяли крепкую длань на своих поводках
 
И носами припали к земле: «Укажи нам следы!..»
 
 
 
 
И доныне мы носим обличье клыкастых зверей,
 
Чья забота сражаться, как только приказ прозвучит.
 
Если встретите нас – уходите с дороги скорей
 
И молитесь, чтоб мы не за вами летели в ночи…