"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ)

Обязательное условие только одно. Подарок должен быть непременно украшен изображениями зверей, коих чтят в родах невесты и жениха.
Когда-то Оленюшка была вместе с родителями в гостях у друга отца, в роду Лесного Кота. Так вот, бабушка Кошка решила позабавить девочку и – той ведь предстояло тоже когда-нибудь принимать жениха! – показала маленькой гостье бережно хранимый жениховский подарок, оставшийся от давно умершего мужа. Бисерный кармашек, чтобы носить его на поясе и держать в нём всякую мелочь. Так уж совпало, что бабушкин супруг был из рода Серого Пса. Оленюшка долго рассматривала кармашек… Вышивка, исполненная очень мелким стеклянным бисером, нисколько не потускневшим за шестьдесят лет, изображала громадного пса, игриво раскинувшегося на травке лапами кверху: спина изогнута, страшенная пасть приоткрыта то ли в улыбке, то ли в шуточном подобии оскала. Кобеля обхватывала за шею лапками нарядная трёхцветная кошечка: поймала-поймала-поймала, вот сейчас закусаю!.. Мохнатая шея, между тем, была такова, что у кошечки лапок-то не хватало как следует её обнять…
Оленюшка, помнится, долго держала кармашек на коленях, подробно рассматривая, и наконец совсем было уже собралась расспросить старую Кошку о женихе… но вовремя заметила взгляд матери – и куда только делась вся её решимость! Промолчала, с поклоном отдала бабушке памятную вещицу – и весь вечер потом рот боялась раскрыть…
…По большим шершавым камням, уложенным в русло, девушка перешла Белый ручей и не оступилась, не поскользнулась, хотя ноги были чужие. Но вот наконец и другой берег, земное отражение другого мира, в коем положено пребывать жениху, чужому пока ещё человеку. Мели по росистой траве концы длинного полотенца… Четвероногие родственники сегодня не вышли навстречу, укрывшись далеко в лесу от шума и песен, нёсшихся с плешивого холма: там уже начиналось веселье.
У двери в кузницу Оленюшка перехватила левой рукой деревянное блюдо с блинами и потянула дверь на себя.
Шаршава, один сидевший внутри, вздрогнул и поспешно поднялся при её появлении. Так, словно хотел заслонить собой нечто, стоявшее на верстаке.
– Вот… – тихо проговорила Оленюшка и поставила на лавку тяжёлое блюдо. Ох, до чего же тяжёлое… все руки ей оттянуло, хоть привычны те руки были и воду таскать, и огород вскапывать, и навоз по грядкам в вёдрах растаскивать. – Вот… – повторила она, глядя в сторону. – Блинов принесла. Пора нам, Шаршавушка…
Им действительно было пора. Проводив дочку, мать немедля отправилась звать отца и прочих родовичей. Должно быть, сейчас уже собрались все, кроме малых ребятишек, ещё не пробудившихся для любви, и ветхих старинушек, отрешившихся от ярого горения плоти. Скоро они придут к кузнице, начнут окликать невесту и жениха. А потом отправятся на весёлое торжество, и дочь Барсучихи с Шаршавой пойдут самыми первыми, потому что сегодня – их праздник, сегодня будут славить и чествовать именно их…
Тут кузнецу следовало бы шагнуть навстречу невесте, вежливо попросить блинок, а потом, обняв девушку, так, в обнимку, и выйти навстречу родне, уже, небось, переходившей Белый ручей. Шаршава и вправду шагнул…
Но только затем, чтобы тяжело и неловко бухнуться перед Оленюшкой на оба колена. Он поймал её руки и прижался к ним лицом – затем, верно, чтобы в глаза не смотреть. Маленькие и крепкие у неё были ладошки, и пахли свежим маслом и мукой, и были горячими от недавней близости печного жара… И настал черёд вздрагивать Оленюшке: по её ладоням потекли слёзы. Горькие и отчаянные слёзы несчастного жениха.
– Ты прости, славная… – задыхаясь, выдавливал Шаршава Щегол. – Не могу… как сестра ты мне… Тебя стану обнимать, а буду Заюшку видеть… не могу я…
Оленюшка посмотрела поверх его головы на верстак и на то, что до этого мгновения укрывалось от её взгляда. Там стоял кованый железный светец. И, как ни радовали глаз прежние поделки Шаршавы, рядом с этим светцом они были – точно серенько одетые неумехи, вздумавшие встать в летнем хороводе рядом с первой рукодельницей рода. Знать, всю боль и всю силу души вложил молодой кузнец в эту работу… Точно живая, сидела на железном пеньке зверюшка – пушистая заюшка. Сидела, забавно сложив передние лапки, тянулась мордочкой вверх – навстречу песне щегла, устроившегося на лиственной ветке…
 
Подобные подарки, полученные от суженых, жёны потом не просто хранят – внучкам и правнучкам своим завещают, чтоб знали, глупые, – вот она какая, Любовь.
Оленюшка высвободила одну руку, стала гладить Шаршаву по буйной растрёпанной голове:
– Не плачь, братик… Вставай, пора нам идти.
Вот всё и случилось. Вот и сказано то, что мы с тобой должны были друг другу сказать, но до последнего не решались и не говорили, ибо святотатственные и страшные это слова, и за них не бывает и быть не может прощения. Волю родительскую переступить – мыслимо ли?.. Не по Божьей это Правде и не по людской. Но что делать, если ещё немыслимей – повиноваться?.. Есть ли Правда, по которой выйдем чисты?..
…И получилось, что стала та светлая весенняя ночь для Пятнистых Оленей воистину тёмной и скорбной. Потому что навстречу родне вышли из маленькой кузницы не жених и невеста, а брат и сестра. Весело гомонившие Олени тотчас умолкли, увидев невиданное: стоя перед людьми, парень и девка надвое разорвали толстый, точно лепёшка, дымившийся в ночном воздухе блин – и стали есть, делая невозможным сватовство, а свадьбу – тем более. Никто не успел их остановить. Злосчастная Барсучиха в один миг постарела на десять лет: меньшая доченька, не стыдясь, смотрела ей прямо в глаза и не отводила, не прятала взгляда. И было в её лице что-то такое, отчего у матери замерли на языке готовые сорваться слова.
А потом Оленюшка развязала крепкую нитку и сняла с шеи хрустальную горошину.
– Не нужна она мне, – проговорила тихо и просто. – Я свою бусину уже отдала.
Сверкнули в лунном луче искристые грани – сверкнули в последний раз и погасли, пойманные текучей водой. Белый ручей, сын могучего Звора, шустрый внучек великой Светыни, оттого Белым и назывался, что бежал вприпрыжку, пенился и кипел, ударяясь о гранитные лбы, торчавшие из берегов. Что в него кануло, того вовек не сыскать. Оленюшка же повозилась и стащила носимую поверх рубахи понёву – красно-синюю, с белой ниткой. Сложила на тропинку и низко поклонилась родителям:
– Простите, матушка с батюшкой, дочку нерадивую, непутёвую… И ты, печища нашего огонь святой, прости стыдодейку, изменщицу неразумную…
Тут она всё-таки покачнулась, ибо то, что выговаривали уста, гнуло к земле хуже тяжкого груза. Могучие руки обняли и поддержали её.
Кузнец Шаршава стоял у неё за спиной – ростом сажень и в плечах полстолько. А на плече у него висел плетёный лубяной кузовок, куда он собрал всё самое драгоценное своё имущество: молот, клещи, подпилки… и ещё железный светец, взятый с верстака и тщательно обёрнутый суровой холстиной. Шаршава знал себя виновным во всём. Тому, кто вот так оскорбит гостеприимство рода невесты, в своём роду тоже больше нечего делать. Не только Оленюшке – и ему отныне не было возвращения к прежнему очагу. Он в пояс поклонился Оленям:
– Простите, добрые люди.
 
 
Меч звался Гнев. Казалось нам, разить
 
Он должен всех, с кем выпало поспорить.
 
А если нет, то бешено грозить
 
Упорствующим в глупом разговоре.
 
 
 
 
Небось обратно в ножны не спешил
 
Ужасный Гнев, не выплеснувшись в деле!..
 
Лишь удивляло, как таки дожил
 
До бороды седой его владелец?
 
 
 
 
Уж верно, был он всем бойцам боец
 
И побивал, с кем выпало рубиться…
 
«Поведай нам, пожалуйста, отец,
 
Что Гневу твоему ночами снится?»