"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ)

Он упал, сбитый с ног, и трое друзей-нарлаков сразу подскочили к нему, осыпая пинками. Всё же он сумел как-то подняться и отскочить прочь. Сфенгар крикнул ему, потирая плечо:
– Недоносок будет делать, что я ему скажу, ясно? А ты вали отсюда, пока самого девочкой не сделали!..
Щенок ему не ответил ни слова. Грязные космы на его голове были заплетены в две косы, перевязанные обрывками тряпок. Он сдёрнул эти тряпки, пальцами растрепал косы и пошёл на Сфенгара. На его друзей, ожидавших с любопытством, что будет, он даже не смотрел.
Если бы Сфенгар был поумней, он с самого начала повёл бы себя по-другому. И даже сейчас ещё не поздно было со всех ног броситься к надсмотрщику Бичете: убивают!.. Спаси!..
Но если бы Сфенгар был поумней, он бы давно пребывал, как Волчонок, в учении у господина Церагата. А не стоял здесь, глядя на подходившего к нему венна. И не орал бы, запихивая свою добычу для сохранности за гашник штанов:
– Тоже на коленках приползёшь, чтобы я оставил пожрать!..
Надсмотрщик Бичета почуял неладное раньше него и уже бежал к ним, выхватывая кнут. Но вовремя вмешаться он не успел. Щенок прыгнул вперёд. Драться он умел ненамного лучше других мальчишек, но вот ярости и быстроты ему было не занимать. Сфенгар опоздал защититься: кулак венна своротил ему нос, они вцепились друг в друга и упали уже оба. Рыбёшки вывалились в затоптанный снег и, конечно, были тут же утащены голодной ребятнёй. Молодой нарлак был тяжелей и сильней, но сразу стряхнуть венна не смог. А потом всё произошло очень быстро, гораздо быстрей, чем можно про то рассказать. Венн улучил мгновение и снова оправдал своё прозвище – укусил Сфенгара за руку и сжал челюсти, точно собака. Нарлак с воплем подхватил с земли булыжник и свободной рукой стал колошматить им Щенка почём попадя. Тот тоже зашарил возле себя по земле, ища какое-никакое оружие, и судьба подсунула ему осколок серого гранита, тяжёлый и острый, словно зубило. Одно движение – и этот камень с размаху ударил Сфенгара прямо в лоб над глазами.
…Раздался влажный треск, от которого у всех, кто слышал, шевельнулись волосы. И голубые, как у многих нарлаков, глаза Сфенгара сразу закатились под лоб, словно желая увидеть, что же это такое произошло. Его руки и ноги ещё трепетали, грудь ещё пыталась вобрать воздух, но зрачки уже угасали, рот раскрылся в последний раз, издал невнятный хрип – и застыл.
Тут Щенка хватил поперёк спины кнут запоздало примчавшегося Бичеты. Ещё, ещё!.. Венн покатился по земле, безуспешно пытаясь заслониться локтями. А потом вдруг… перехватил кнут движением, невозможным для скрученного болью, переставшего что-либо понимать существа. Бичета успел посмотреть венну в глаза – и ощутить мгновенный укол страха, в котором он позже долго не признавался даже себе самому. Мальчишка не защититься пытался – он имел в виду его, Бичету, убить!.. Как убил Сфенгара!.. Но мгновение минуло и прошло: надсмотрщики, стоявшие в воротах штольни, не дремали. Они живо подоспели на помощь Бичете. Щенка немедленно прижали к земле, и кто-то уже сдёргивал с пояса нарочно придуманную снасть для скорого усмирения подобных рабов – две железные полосы с углублениями для рук, смыкавшиеся особым замком.
Немедля послали за господином Церагатом. Когда тот пришёл, работа на отвалах кипела вовсю, словно никакого происшествия не было вовсе. Рабы бегом таскали тележки и тачки, подбиральщики молча рылись в кучах породы, битый камень с грохотом скатывался из воронки в деревянные желоба. Только лежало у заиндевелой скальной стены тело Сфенгара, так и не ставшего «вселяющим страх». Щенок висел рядом, вздёрнутый за вывернутые запястья. Церагат мельком посмотрел на убитого – невелика потеря! – а потом, и очень внимательно, – на подвешенного. То, что он увидел, сразу вызвало смутное беспокойство. Говорят, нрав в человеке таится, словно пламя в кремне, и это действительно так, – но таится не от Церагата. Слишком опытен был старший назиратель и людей видел насквозь. Парнишке полагалось бы подвывать, скулить, плакать в голос и умолять о пощаде, но он упрямо молчал, лишь в кровь искусал без того разбитые губы, и его глаза старшему надсмотрщику ой как не понравились. «В какого же зверя вырастет этот зверёныш, если продержится ещё хоть несколько лет?.. А он ведь продержится…»
 
– Выпороть, – хмуро приказал Церагат. – Сорок плетей. Потом, коли не сдохнет – заклеймить. Заковать. И – на семнадцатый уровень.
 
 
Четыре копыта, облезлая шкура…
 
По грязной дороге плетётся понуро
 
Забывшая думать о чём-то хорошем,
 
Давно ко всему безразличная лошадь.
 
Она родилась жеребёнком беспечным,
 
Но скоро хомут опустился на плечи,
 
И кнут над спиной заметался со свистом…
 
Забылась лужайка в ромашках душистых,
 
Забылось дыхание матери рыжей…
 
Лишь месят копыта дорожную жижу,
 
И только сгибается всё тяжелее
 
Когда-то красивая, гордая шея.
 
 
 
Четыре копыта, торчащие рёбра…
 
Скупится на ласку хозяин недобрый.
 
А жизнь повернуться могла по-другому —
 
Ведь где-то сверкают огни ипподрома,
 
Там тоже есть место обидам и бедам,
 
Но мчатся по гулкой дорожке к победам
 
Могучие кони, крылатые кони…
 
И кутают их золотые попоны.
 
Им, лучшим, награды и слава – но кто-то
 
Всегда занимается чёрной работой.
 
Чтоб им предаваться волшебному бегу,
 
Тебя спозаранку впрягают в телегу,
 
И если до срока работа состарит —
 
Другого коня подберут на базаре.
 
 
 
Четыре копыта, клокастая грива…
 
А время обманчиво-неторопливо,
 
И сбросишь, достигнув однажды предела,
 
Как старую шерсть, отболевшее тело.
 
Ругаясь, хомут рассупонит возница…
 
Но ты не услышишь. Ты будешь резвиться
 
В лугах, вознесённых над морем и сушей,
 
Где ждут воплощения вечные души.
 
Опять жеребёнком промчишься по полю,
 
Неся не людьми возвращённую волю —
 
Большие глаза и пушистая чёлка,
 
Четыре копытца и хвостик-метёлка.
 
 
  
6. Росстани
 
 [17]
Каттай думал, что привык к подземельям. Он, конечно, пока ещё знал Южный Зуб не так, как господин Шаркут и надсмотрщики, работавшие здесь годами. Но по крайней мере уже не боялся заблудиться в сплетении штолен, штреков и отвесных колодцев, которые вначале казались ему неотличимыми один от другого. Он говорил с камнем, и камень понемногу начинал говорить с ним. Скоро Каттай совсем сделается здесь СВОИМ…
Так ему казалось. Когда он в одиночку спустился на двадцать девятый уровень, он сразу понял, до какой степени ошибался.
Ибо здесь было по-настоящему жутко.
Двадцать девятый уровень, начатый ради опаловой жилы, оказался весьма невелик. Кроме одного-единственного, быстро выработанного забоя, здесь не было совсем ничего. Здесь не жили даже вездесущие летучие мыши. Каттай долго стоял возле устья забоя, не решаясь войти.
Самоцветные горы представляли собой невероятное смешение рудных жил, которым действительно полагалось бы встречаться за сто дней пути одна от другой. Как будто кто-то высыпал наземь содержимое драгоценной шкатулки – да так и оставил, небрежно завалив сверху породой и льдом… Господин Шаркут говорил: было очень похоже, что здесь, на двадцать девятом, проходчики наконец добрались до скальной подошвы, до основания гор, до самого корня. Ниже начинался матёрый щит Земли, отделивший Верхний Мир от Исподнего. Если рыть вглубь и вглубь, со временем можно достигнуть… чего? Обиталища мёртвых?..