"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ)
Мы своих хороним близких…Годы, дни и месяцаРасставляют обелискиНа пустеющих сердцах.Помяну… Рукою голойСо свечи сниму нагар:Кто-то был обидно молод…Кто-то был завидно стар…А другой живёт и ныне.Только тропки разошлись…Только друга нет в помине…Это тоже обелиск.4. «Ты ещё назовёшь меня господином!»
Снег не успел пока вмёрзнуть в скалы и закутать их толстым ковром до новой весны. Первое, ещё непрочное покрывало было дырявым и тонким и чётко обрисовывало укрытые ямы и камни. Тем не менее склон Южного Зуба из тускло-бурого, ненадёжно зеленеющего книзу, стал искристо-белым, точно спина горного кота поздно осенью после линьки. Лишь отвалы выделялись на фоне сверкающий белизны. Ночной снегопад тоже присыпал их – все сплошь, кроме той породы, что была вывалена уже сегодня. Двое юных рабов выкатили полную тележку на самый край деревянных мостков. Мостки были весьма почтенного возраста, но отменно прочные – не обрушатся! – и хорошо огороженные. Они нависали над глубоким ущельем. По слухам, ходившим среди каторжан, когда-то это ущелье было необыкновенно красиво: изломанные утёсы, быстрая речка, мирно певшая свою песенку летом, зато весной ворочавшая валуны… Но владетели Самоцветных гор богатели не на созерцании красоты, и в ущелье стали сбрасывать пустую породу. Великолепные скалы теперь стояли в ней по колено, а река не знала покоя, всё время прокладывая себе новое русло. Ещё, если верить слухам, бытовавшим в каменоломне, некий невольник однажды попытался бежать, спрыгнув вниз. Конечно, у него ничего не получилось с побегом. Он сразу переломал ноги и кричал целые сутки, пока падавшая сверху порода его не завалила и не прикончила… Но не дело рабам губить и калечить себя по своему произволу! С тех пор на площадке у края мостков поставили стражника. И просеянный камень не просто вываливали прямо через край, как когда-то. Теперь вниз вела деревянная воронка с решёткой, и особый раб отпирал, а потом запирал её движением рычага. Этого невольника не любили. У него была слишком лёгкая должность. К тому же чуть не до прошлого года сюда ставили грамотного, чтобы заодно вёл счёт тележкам и тачкам, притащенным остальными. Рано или поздно такой раб, «считала», как его называли, принимался жульничать – приписывал своим друзьям чужие ходки, а с остальных начинал требовать за хорошие записи плату… Ну а чем может заплатить каторжник, который сам себе-то не принадлежит?.. Только едой – чтобы избегнуть кнута, предназначенного для нерадивых… Оттого с каждым новым «считалой» повторялось одно и то же. Сперва он отъедался и начинал гордо, почти по-хозяйски, смотреть на менее везучих каторжан… А потом погибал. Падал с лестницы, проваливался в колодец-воздуховод, спотыкался прямо под тяжеленную волокушу… или ещё как-нибудь иначе сворачивал себе шею. Старший назиратель Церагат и распорядитель Шаркут неизменно перетряхивали весь рудник: случайно?.. конечно, не случайно! тогда кто?.. как?.. – но истины докопаться, что интересно, ни разу не удалось.
Теперь всё делалось по-другому. Бессловесный раб отпирал-запирал воронку, а тележки и тачки подсчитывал надсмотрщик, причём каждый день новый. Надсмотрщики в Самоцветных горах гибли редко. Уж если такое происходило, то – от настоящего несчастного случая, засвидетельствованного десятками глаз. Если надсмотрщик, да притом многими ненавидимый, кончал жизнь где-нибудь в отдалённом забое – весь забой распинали. Так гласил закон, установленный даже не Шаркутом, а кое-кем повыше него…
…Тележка, подкаченная юнцами, вмещала полторы «взрослые» тачки. Для двоих мальчишек – как раз. От ворот и почти до самой воронки подростки, жилясь, толкали её вдвоём. На последних шагах один остался у рукояток, второй забежал вперёд – открывать бортик, чтобы скорее высыпалась порода. Надсмотрщик-считала начертил на своей доске ещё одну палочку и, ёжась, плотнее запахнул меховой полушубок. До коренной зимы было ещё далеко, а он уже мёрз: из ущелья всё время поддувал ледяной ветер. Надсмотрщика звали Гвалиором, он сам был горец из Нардара и с детства привык к близости снежных вершин, но этот ветер пробирал до костей даже его. «Ох, Священный Огонь!.. Нет бы будочку какую поставили… Распорядителю, что ли, сказать? А он небось ответит: тебе надо – на свои деньги и ставь…» Лишних денег, понятно, не было. Гвалиор служил здесь третий год, зарабатывая деньги на женитьбу, и откладывал каждый грош.
В его родных местах свадьба была делом дорогостоящим. Обычай, прибывший в Нардар ещё с первыми переселенцами из Нарлака (и давно умерший на исконной прародине), требовал от жениха «пира на весь мир» и весомые подарки всем родственникам невесты. На это могли запросто уйти сбережения всей жизни, и оттого большинство мужчин из небогатых семей женились достаточно поздно. Тот, кто рано обзаводился семьёй, иногда потом всю жизнь отдавал долги…
Гвалиор и завербовался-то в рудничные надсмотрщики ради заработка, позволявшего лет этак за пять-семь накопить на скромную свадьбу. В родной деревне у него осталась девушка, согласившаяся подождать. Гвалиор пересылал домой деньги со своим двоюродным дядей Харгеллом, работавшим у купца Ксоо Таркима. Дядя всякий раз привозил ему от невесты письмо, написанное грамотным соседом. До очередного каравана оставался почти целый год…
Нардарец вздохнул и вытянул из-за пазухи плоскую стеклянную флягу, на дне которой перекатывался и позвякивал о стенки небольшой аметист: дабы крепкое вино, согревая, не лишило пьющего ясности в мыслях. Гвалиор отхлебнул из неё и посмотрел на подростков. Вот от кого, наоборот, валил пар! Они со своими тачками и тележками не ходили, а бегали. Из недр горы – по выложенной камнем дороге сюда, на повисшие над пропастью мостки – и потом обратно в раскрытые ворота штольни, вокруг которых инеем оседал тёплый воздух, поднимавшийся изнутри. Ноги, обмотанные драным тряпьём, не осязали холода, пропитавшего камни. Будешь ползать, точно варёная муха – не выполнишь дневного урока, а значит, не получишь еды!..
Мальчишки, конечно, сами вели счёт привезённым тележкам. Но тот из них, что открыл, а потом вновь запер бортик, на всякий случай спросил:
– Сколько у нас, господин Гвалиор?
Он неизменно спрашивал об этом, вываливая породу. Второй, такой же нечёсаный и длинноволосый, вообще не открывал рта. Надсмотрщик посмотрел на дощечку, обвёл на ней очередные четыре палочки и лениво ответил:
– Тридцать две. Можете передохнуть.
– Спасибо, господин Гвалиор!
Колёса застучали по плотно пригнанным камням – мальчишки торопились в штольню, в относительное тепло. Тридцать две вывезенные тележки означали половину дневной работы. А стало быть – передышку. Скоро будет еда… За несколько недель, проведённых здесь, на задворках громадного рудника, юные невольники успели многому выучиться. Вначале, увидев, как оставили голодным «ленивого», они заторопились с работой – и надсмотрщик, посмеиваясь, велел им до еды привезти тридцать третью тележку, а потом и тридцать четвёртую. «Успеете притащить сорок, – сказал он, – получите полуторную прибавку в еде…» Это был другой считала, не Гвалиор. Они переглянулись и решили попробовать. И успели. И действительно получили полуторную добавку. Но на другой день едва справились с обычным уроком, потому что у обоих трещали и жаловались все жилы. «Не гонитесь вы лучше за этой лишней жратвой, – посоветовал им парень постарше, одноглазый вельх. – Она здесь хуже голода убивает…» Парень знал, что говорил. С тех пор они подгадывали тридцать вторую тележку как раз ко времени еды. Так, чтобы и передышка выдалась чуть подлиннее, и за тридцать третьей уже не отправили…