Ловушка для княгини (СИ)
— Про что, про то? — не поняла Настасья.
— Про то, чтоб домой сбежать. Княжич с княжной к тебе тянутся, оба ожили, сама ты милостивая, уж я в людях разбираюсь. Бог дал, насквозь их вижу, — Фекла оправила пояс, и от этого связка ключей у ее левого бока издала мелодичный звон.
— Не собираюсь я бежать, — возмутилась Настасья.
— А князь у нас не плохой, дурной иногда, то да, — Фекла тяжело вздохнула, — а так-то в хороших бабьих руках… прежняя-то княгиня умела, а ты, светлейшая, уж больно молода, считай, сама дите… но тоже не из теста сделана, научишься.
— Где уж мне до покойной княгини, — с обидой отвернулась Настасья, состязание с покойницей ее истощало.
— Научишься, научишься, и князю ты понравилась.
«Понравилась? Смех, да и только, а говорила, что людей насквозь видит», — разочарованно подумала Настасья, но вслух ничего говорить не стала, чтобы не обидеть единственного своего союзника.
Белый день после подземелья больно ударил по глазам. Настасья зажмурилась, а когда разомкнула заслезившиеся очи, увидела нарядно одетую девицу, неспешно плывущую по широкому двору. За незнакомкой, раболепно оправляя ленты в ее богатой русой косе, семенили две неприглядные, скрюченные холопки. Сама девица была смазлива лицом, белокожа, румяна, маленький смешно вздернутый носик не портил ее, а придавал милое обаяние. Двигалась она как сытая, расшалившаяся кошечка, а одета — княгине на зависть: расшитая шелковой нитью понева, ряды янтарных бус на лебединой шее, руки отяжелели от серебряных браслетов.
На Настасью незнакомка бросила высокомерный взгляд хозяйки и пошла дальше.
— Это кто такая? — недоуменно спросила княгиня, может у князя сестра есть, а она и не знала.
— Это Желанка, няньки Сулены дочка, — как-то слишком поспешно ответила Фекла. — Пойдем, светлейшая, я тебе конюшни покажу, жеребеночек там вчера народился.
— Полюбовница княжья? — сразу сложила концы Настасья. — И что она в княжьих хоромах живет?
— Княгиня, не печалься, мало ли таких Желанок, а ты супружница венчанная. Натешится да замуж ее пристроит.
И тут какая-то неведомая сила словно дернула Настасью изнутри, как уже было, когда она на свадьбе «умыла» Всеволода, — удаль, пугающая и одновременно разжигающая отчаянную смелость.
Настасья крутнулась на пятках, щелкнула пальцами:
— А чего ж ждать? Вели тиуна Якова ко мне позвать, а конюшни после поглядим, с Ивашкой, ему на лошадок любо будет смотреть, — и голос сразу стал властным, прямо железным.
Фекла сначала замерла, разглядывая озорные искорки в глазах княгини, а потом довольно улыбнувшись, поспешила выполнять приказ.
Настасья нагло уселась в гриднице на место мужа. Вокруг с недоуменными взглядами суетились челядинки. Тиун Яков, пузатый плешивый дядька в неопрятной свитке, спешно обтирая о кушак жирные ладони, предстал пред княгиней. Наверное, Фекла оторвала его от трапезы.
— Чего изволишь, светлая княгиня?
— Воля моя, Желану, дочь няньки Сулены, замуж немедля выдать за вдовца почтенного. Сыщи такого да сделай.
— Не могу я того, княгиня, — подавился кашлем Яков. — Не могу.
— Отчего ж не можешь? — прищурила глаза Настасья.
— Князь гневаться станет, крепко гневаться.
— Отчего ж ему гневаться, это ж холопка всего лишь, по летам уж перестарка, давно замуж пора?
Кто-то из челяди хихикнул.
— Не могу, светлейшая, не гневайся, — простонал Яков.
— Грех покрываешь, страшного суда не боишься? — сжала Настасья кулаки.
— Не гневайся, не могу, — стоял на своем тиун.
— Попов сюда, духовника княжьего, и за боярином Ермилой пусть пошлют, — Настасья в голове уж прокручивала все шаги, а пред очами стоял наглый взгляд превосходства полюбовницы князя. «Ничего, я тя научу пред княгиней голову склонять», — с ненавистью представила вздернутый носик Настасья.
[1] Седмица — неделя.
[2] Гридни — здесь телохранители.
[3] Воротники — охрана на воротах.
Глава VII. Отец
— Я хоть и стоял на твоей стороне, а одобрить то никак не могу, нельзя так, — Ермила укоризненно покачал седовласой головой. — Нельзя без ведома князя такого творить, а узнает, что ты и меня вмешала, так уж совсем осерчает.
— Я его от греха спасаю, чего ему серчать? — и бровью не повела Настасья.
— Чай, князь не дитя, чтоб его от греха спасали, сам решит — спасаться али нет. Он себе новую найдет, да и не одну, всех замуж отдавать станешь? — Ермила дернул пальцами, хрустнув суставами.
— Надо будет, так и всех выдам, мне не жалко.
Настасья и сама понимала, что играет с огнем, князя она совсем не знает. Как он встретит весть, что женушка пристроила его зазнобу за почтенного вдовца-прасола[1]: ударит, запрет, немедля велит постричься в монастырь? Но какое удовольствие Настасья получила, когда украдкой из светлицы наблюдала, как княжьи гридни выталкивали за ворота рыдающую Желану, как из горделивой павы она превратилась в облезлую курицу, как охала и причитала бегущая следом ненавистная нянька Сулена, которая уже несколько дней распускала слухи, что новая княгиня — ведьма и пасынка уморить хочет. И пусть потом придется лить слезы и горько жалеть, что сейчас так вольно вжилась в роль хозяйки. И, возможно, какая-нибудь новая Желанка так же со злорадством будет наблюдать из теремного окошка, когда опротивевшую княгиню повезут в монастырь, но то будет потом, а сейчас Настасья праздновала маленькую победу.
Она все верно рассчитала — духовник Феофил встал на ее сторону сразу, без всяких оговорок, призвав и других священников не покрывать грех. Ермила промолчал, а вовсе не поддержал княгиню, как он сейчас пред ней здесь расписывал, и только Яков причитал, настаивая дождаться князя.
— Отчаянная, ой, отчаянная ты, светлейшая, — прикрываясь ладонью, прятала улыбку Фекла.
— Место свое пусть знают, — выдохнула Настасья, — завтра на торг меня сведешь, как обещалась.
Ночью в полной тишине, собираясь отойти ко сну, Настасья услышала перешептывание под дверью. Два женских голоса, особо не стесняясь, перемывали ей кости:
— Оно, конечно, Желанке поделом, уж больно нос драла, но эта-то, кто такая, чтоб против князя идти?
— Отец, говорят, у этой Настаськи колдуном был, княгиню почтенную опоил да обрюхатил…
Такого оскорбления отцу Настасья стерпеть не могла и, вскочив с лежанки, разъяренной волчицей рванула к двери, в темноте торопливо нащупала холод железной ручки, дернула, вылетая из горницы… В пустом проеме перехода никого не было, лишь светец, вставленный в витое кольцо, дарил тусклый круг света. Настасья пробежала вдоль бревенчатой стены, завернула за угол — никого.
«Черт, колдун? Да как им здесь не совестно?! Отец мой союза с Всеволодом ищет, чтобы вместе силы копить, от ворогов отбиваться, руку им, нищим, протягивает, а они ту руку кусают, — Настасья побрела назад, босые ноги чувствовали летающий вдоль пола сквозняк. — Коли слуги так болтают, стало быть, и князь так же думает, оттого и мной брезгует, а, стало быть, зря я здесь молодость свою гублю, отцу от союза моего выгоды-то и нет. Враг нам Всеволод».
Настасья еще долго ворочалась, не в силах уснуть. Радость от маленькой победы угасла. Сейчас молодая княгиня чувствовала к Всеволоду презрение, а его пригожее лицо и зимние очи лишь раздражали. «Враг он нам», — с этой мыслью она погрузилась в тревожный сон.
Поутру маленькая княжья семья без хозяина собралась в трапезной за широким столом. Настасья, подложив подушечки, пристроила с собой и Ивана:
— Ложку держать может, пусть с нами ест, — улыбнулась она, подмигивая Прасковье.
— А батюшка не забранится? — опасливо глянула на дверь девочка, будто там уже стоял Всеволод.
— Да только рад будет, да, сынок? — вручила Настасья большую ложку Ивану.
— Да, — громко выкрикнул он и засмеялся, первый раз, не улыбнулся слабенько, а заливисто рассмеялся колокольчиком.