Ловушка для княгини (СИ)
— И об том уж выболтали, — сокрушенно покачал боярин головой.
— Скажи, я знать хочу, — Настасья старалась держаться прямо, говорить сдержанно, отстраненно, но голос предательски дрогнул.
— Ни на ком он не собирался жениться, — небрежно махнул рукой Ермила, словно разгоняя невидимых мух, — так, во хмелю взболтнул, мол, коли княжна какая не сыщется, так он и на боярской дочке не прочь жениться.
«На боярской, значит, не зазорно, а на мне срамно», — болью отозвались в Настасье слова Ермилы.
— И кто та боярышня?
— Ну… дочке Домогоста Воиславова, вроде как, подмигнул. Да подпоили его там, вышла эта толстозадая, покрутилась пред ним, чарочку поднесла, князь да и ляпнул, не подумавши. Уж как просил, как говорил ему: княже, негоже в дно чарке заглядывать, уж пора и образумиться.
Ермила юлил, но Настасья поняла, что все гораздо серьезней: и сговор был, и свидетели того были, и надежда Домогоста была, что внуки его княжичами по терему бегать станут.
— И князь бы женился, да ты ему помешал, верно?
Ермила сначала удивленно вскинул брови, а потом хитро прищурился:
— Налету все ловишь. А что мне оставалось делать? Правой рукой князя Домогост бы сел, как-никак тесть, а я не у дел бы оказался, а ежели бы с Всеволодом чего случилось, так и вовсе задвинули бы. Мне об своем животе думать надобно. Жизнь моя в твоих руках, — Ермила нервно дернул шеей, — а ты не можешь князя соблазнить. Подошла бы, ручками белыми приобняла, приласкала, а ты, что дурная, бражкой плескаешься.
Настасья почувствовала себя породистой кобылой, за которую заплатили немало, а она возьми, да и захромай. Сейчас Ермила сбросил маску почтения, и не скрывал высокомерного превосходства. Он не был ей ни другом, ни союзником, у него свой корыстный интерес.
— Мать твоя, вот это баба была, огонь, — продолжил боярин с сальной ухмылкой, — бровью поведет, мужики сами на колени пред ней кидались.
— Не смей мою мать поминать! — как от пощечины вскрикнула Настасья.
— И рад бы не поминать, да люди добрые память воскресили, — уже с раздражением бросил Ермила. — Вот как этот пес облезлый прознал, что ты не Димитрия дочь? Так все ладно складывалось, и на тебе, Домогостова челядь уж по всему посаду разнесла, что князь на дочери колдуна женился.
— Но народ меня хорошо встречал, — Настасья вспомнила, как толпа с любопытством и радостью провожала ее до княжеских хоромов.
— Так для этих нечестивцев, что дочь князя, что дочь колдуна, все едино, черный народ темен. А вот нарочитые мужи в возмущении и Всеволода накрутили, черт бы их подрал. Ждут, что князь тебя в монастырь запрет. Слышишь, Настасья, нельзя тебе в монастырь. Нам отступать нельзя!
— Да что я могу? — дернула Настасья плечами, сбрасывая невидимую ношу, навешанную на нее хитрым боярином.
— Да не скажи. Попов ты на свою сторону ловко перетянула — только приехала, бегом с молитвой свечку ставить, в церковь ходишь, распутниц замуж выдаешь. Феофил за тебя уж горой, а этот и до обители Спасо-Преображенской добежит, игумену об тебе напеть. Опять же, с княжичем возишься, милосердие проявляешь, нам бы еще князя на свою сторону перетянуть. Мне срамно такие советы давать, так ты у Феклы пораспрошай — что да как, она вон тоже за тебя уцепилась, может подскажет чего дельного.
«Уж подсказывала, в лад с Ермилой хорошо поет».
— Как можно такую красавицу, ладушку, кровь с молоком, в монастыре держать? — с другого конца повел речь Ермила, — Тебе каждый год по ребеночку рожать надобно, мужа радовать, деток на руках качать, ты ж деток любишь, я вижу, как тебе нравится с Ивашкой возиться, небось и своих-то хочется, а?
— Скажи, а то правда, что я дочь колдуна? — оборвала Настасья неприятный ей словесный поток.
— Да кто ж его знает, того даже Димитрий Чернореченский не ведает. Не об том сейчас речь.
Всего одна фраза, а у Настасьи выросли крылья: «Никто не знает, так может все ложь. А отец — это отец! С чего я верить должна людям, которые меня в монастырь упечь хотят?»
— Не могу я тебе, боярин, ничего обещать, — отстраненно проговорила она, но в глазах все ж засветился блеск борьбы, и тертый Ермила сразу его уловил.
— Не обещай, просто сделай, что нужно. Не может дочь Улиты вот так сдаться.
— Не трогай мою мать! — снова с надрывом выговорила Настасья.
— Я к тому, что упертая баба была, Царствие ей Небесное, свое зубами могла вырвать.
Прошлое, что наваристый кисель, вязкий, тягучий, ничего-то толком сквозь него и не углядишь, одни очертания. Какая она была, матушка? Где правда, а где оговор. Ведь и о ней, Настасье, сейчас в княжьих хоромах чего только не болтают, а все ведь напраслина, пустые небылицы. «А я буду верить, что мой отец Димитрий, и все как матушка Елена сказывала правда, а они пусть чего хотят за спиной шипят».
— Князь, князь вернулся! — в горницу задыхаясь от быстрого бега ворвалась Малашка, маленькая да верткая, она всегда первой приносила Настасье все новости в Черноречье, не собиралась Маланья терять привычку и в Дмитрове. — Тиун Яков уж с ним речи ведет, — с намеком повела она взглядом в сторону распахнутого окна.
«Речи ведет, значит уж напел, что я Желанку со двора прогнала», — с сожалением прикусила нижнюю губу Настасья.
— Ну, чего стоишь-то? — раздраженно окликнул ее Ермила. — Ступай к супружнику, поклонись, улыбнись помягче, повинись, коли орать начнет. А орать начнет, помяни мое слово.
Настасья, борясь с настырным волнением, торопливо пошла к сеням. По пути попадались лица любопытных челядинок, и в каждом она читала: «Ну что, вот и расплата твоя за своеволие сейчас наступит. Уж все тебе князь припомнит: и что полюбовницу выгнала, и что совет с попами без его ведома проводила, и что на его месте в гриднице сидела, и что верную няньку Сулену, как куль муки, гридни по двору протащили. Иди, дочь колдуна, да дрожи».
«А я не буду дрожать, я не боюсь!» — твердила себе Настасья, но, увы, все же боялась.
Ноги отсчитали все десять сенных ступеней. Двор был полон народу — вои, челядь, молодые бояре — княжьи дружки. И в кругу этой говорливой кутерьмы князь Всеволод, серьезный, деловитый, но немного уставший. Как-то Настасья издалека сразу почувствовала, что муж загнал себя в дороге, даже не видя еще залегших синих теней под зимними очами. «То не ехал долго, то летел, себя и коней уморив, к чему?» Огромный бородач-конюх ласково поглаживал взмыленного солового коня. «Видно, княже по полюбовнице соскучился», — не удержалась от злорадной мысли Настасья.
Холопы бережно сняли с плеч князя дорожную мятлю[1], гридни забрали ножны с мечом. Всеволод мерно махал головой в знак того, что слышит бубнение Якова, тут же отдавал команды, кого-то куда-то отправлял, кого-то подзывал.
Настасья шла медленно, не зная, на какое расстояние следует приблизиться, и следует ли вообще сейчас подходить?
— Тятя, тятя! — с противоположного конца, расталкивая собравшихся, ворвалась в круг Прасковья.
— А вот и егоза моя! — распахнул ей объятья Всеволод, подхватил, чмокнул в щеку, поднял над головой. — Тяжелая, скоро и не подниму.
— Ты мне подарки-то привез? — требовательно дернула дочь отца за рукав.
— А вела себя как? Мачеху слушала? — Всеволод поставил Прасковью на землю, взглядом побежал по толпе и уперся в Настасью, та не дошла десяти шагов, замерев в нерешительности. Посмотрел, и опять молодая княгиня прямо на расстоянии почувствовала его раздражение. Всеволод зол, и уж понятно на кого. Настасья приготовилась принять волну гнева. «Сейчас начнет, или подождет, пока бояре со двора уйдут?»
— Так слушалась? — князь говорил дочери, но Настасья поняла, что сейчас он обращается к ней.
— Да слушалась я, слушалась, — ворчливо отмахнулась Прасковья, — батюшка, а что ты мне привез?
Всеволод зашарил за пазухой и извлек большой леденец-петушок на палочке.