Роза в цвету

– Женщины, понятное дело, сюда не допущены, а вот вас, любезные Чудаки, очень просят присоединиться к остальным, ибо бабушка Биби желает, чтобы мы станцевали старомодный контрданс, и в первую пару должны встать мы с дядюшкой Маком. Я вас выбрала, сэр, потому что вы танцуете первостатейно – с «голубиными крылышками» и всем прочим. Так что прошу за мной, а тебя, дядя Алек, дожидается Фиби. Она у нас, как ты знаешь, довольно стеснительная, но с тобой, полагаю, станцует и только порадуется.
– Спасибо, спасибо! – хором воскликнули оба джентльмена.
Ни о чем не подозревавшая Роза получила огромное удовольствие от «виргинского рила»: подскоки под названием «голубиные крылышки» удались на славу, партнер совершил все сложные эволюции без единой ошибки и с безупречной галантностью вывел ее в середину. Когда они оказались в конце, Роза отступила в сторону, чтобы дать своему кавалеру отдышаться: дородный дядя Мак решил по такому поводу выложиться полностью и без единой жалобы танцевал бы буквально до упаду, если бы Роза того пожелала.
Что же касается Мака-младшего, он подпирал стену – волосы упали ему на глаза, а на лице застыло скучающее выражение; отцовские гимнастические подвиги он созерцал с уважительным изумлением.
– Ну, дружок, теперь твоя очередь. Роза свежа, как маргаритка, а вот нам, старикам, такого долго не выдержать, так что занимай-ка мое место, – пригласил его отец, вытирая пот с лица, алевшего, как пион.
– Нет уж, сэр, благодарствуйте, я все это терпеть не могу. С удовольствием побегаю с тобой взапуски, кузина, но в этой духовке париться не собираюсь, – невоспитанно откликнулся Мак, отступая к открытому окну и, похоже, готовясь к побегу.
– Да ладно, неженка, ради меня можешь не оставаться. Нельзя мне бросать своих гостей ради пробежки под луной, даже если бы я и рискнула отправиться на нее морозной ночью в тонком платье, – ответила Роза, обмахиваясь веером; ее явно не обидел отказ – она слишком хорошо знала привычки Мака, и они ее только забавляли.
– Да там всяко лучше, чем торчать в этой пыльной, жаркой, шумной комнате, где пахнет газом. Из чего, как ты думаешь, состоят наши легкие? – вопросил Мак, явно готовый вступить в дискуссию.
– Я когда-то знала, но забыла. Забросила за другими занятиями свои хобби, которым так старательно предавалась пять-шесть лет назад, – ответила Роза, смеясь.
– Ах, какие славные были времена! А ты долго будешь заниматься всем этим, Роза? – поинтересовался Мак, бросив неодобрительный взгляд на танцоров.
– Думаю, месяцев трех мне хватит.
– Тогда до встречи перед Новым годом! – И Мак исчез за занавеской.
– Роза, душенька, ты должна на него как-то повлиять, пока он не стал совсем уж медведем. После твоего отъезда он с головою ушел в свои книги, причем так успешно, что мы к нему не суемся, хотя мать часто сетует на его манеры. Я тебя прошу, займись его воспитанием – ему давно пора бросить все эти чудачества и отдать должное многочисленным дарованиям, которые за ними скрываются, – попросил Розу дядя Мак, сильно скандализованный поведением сына.
– Ах, я слишком хорошо знаю свой колючий каштан и не боюсь его уколов. А вот другие боятся, так что я попробую на него повлиять и сделать из него гордость всего семейства, – с готовностью пообещала Роза.
– А за образец возьми Арчи, таких юношей – один на тысячу, и девушка, которой он достанется, никогда об этом не пожалеет, – добавил дядя Мак: ему, любителю сводничать, последнее собственное замечание показалось весьма глубоким.
– Ах боже мой, как я устала! – воскликнула Роза, упав в кресло после того, как между часом и двумя ночи последняя карета укатила прочь.
– Ну, что скажете, мисс Кэмпбелл? – поинтересовался доктор, впервые в жизни обращаясь к ней так, как нынче вечером обращались почти все.
– Скажу, что мисс Кэмпбелл, похоже, ждет веселая жизнь, если все продолжится в том же духе: по крайней мере, пока эта жизнь ей очень нравится, – откликнулась девочка, на устах которой все еще трепетала улыбка, ибо уста только что впервые отведали того, что в свете принято называть удовольствием.
   
Глава 4
 
Розы и шипы
 
Некоторое время все шло гладко, и Роза была вполне счастлива. Мир казался ей таким прекрасным, выказывал к ней такое расположение – вот-вот сбудутся самые лучезарные мечты. Разумеется, долго это продолжаться не могло, рано или поздно должно было воспоследовать разочарование, ибо юные глаза вечно отыскивают рай, а потом льют слезы, обнаружив обыденность, которая обрушивает на тебя сплошные заботы и невзгоды, пока ты не научишься расцвечивать и украшать ее высокими мыслями и добродетельной жизнью.
Те, кто Розу любил, с тревогой ждали, когда же она утратит свои иллюзии, – а это казалось неизбежным, несмотря на все их заботы, потому что до недавнего времени Роза постоянно была занята учебой, путешествиями, домашними делами – и почти ничего не знала о триумфах, испытаниях и искусах светской жизни. В силу родовитости и богатства она не могла избежать их полностью, а доктор Алек, знавший, что опыт – лучший учитель, мудро предоставил ей выучить и этот урок, и многие другие, хотя и тешил себя надеждой, что цена будет не слишком высока.
Октябрь и ноябрь промелькнули быстро, приближалось Рождество с его веселыми затеями, семейными встречами и добрыми пожеланиями.
Роза сидела в своем укромном уголке – комнатке рядом с парадной гостиной – и трудилась над подарками пяти сотням друзей, которые с приближением праздников делались к ней все приязненнее и приязненнее. Ящики ее комода были открыты настежь, из них выглядывали всякие симпатичные пустячки, которые Роза обвязывала яркими лентами.
Обычно в такие моменты лицо юной девушки светилось счастьем, но Роза выглядела хмурой и время от времени с полным безразличием швыряла очередной сверточек в ящик – любви, которая придала бы подарку ценность, она явно не испытывала. Выражение ее лица поразило доктора Алека своей необычностью: он вошел и тут же встревожился, потому что любая тень, набежавшая на чело Розы, наводила тень и на его собственное.
– Можешь на минутку оторваться от своего приятного занятия и заштопать мне старую перчатку? – спросил он, подходя к столу, заваленному лентами, кружевами и цветной бумагой.
– Конечно, дядюшка, с удовольствием.
Лицо девушки будто бы озарилось солнечным светом; она протянула обе руки, чтобы взять у дяди поношенную перчатку для верховой езды, и в голосе ее звучала искренняя готовность, придающая особую ценность даже самой скромной услуге.
– Смотрю, моя щедрая дарительница вся в трудах. Я могу тебе чем-то помочь? – спросил дядюшка, разглядывая стол.
– Нет, спасибо, вот разве что ты знаешь, как вернуть мне прежний интерес и удовольствие. Не кажется ли тебе, что возиться с подарками очень скучно, если только они не предназначены людям, которых ты любишь и которые любят тебя? – На последних словах голос ее дрогнул.
– Тем, кто мне безразличен, я попросту ничего не дарю. Не вижу в этом смысла, особенно в Рождество, когда в каждое дело нужно вкладывать душу. Если все эти «пустячки» для любезных друзей, у тебя их очень много.
– Я раньше считала их друзьями, но многие ими не являются, в том-то и проблема, сэр.
– Расскажи подробнее, душа моя, и брось ты эту старую перчатку, – сказал дядя Алек, присаживаясь рядом с выражением искренней заинтересованности.
Но Роза не выпустила перчатку и с нажимом произнесла:
– Нет-нет, мне за работой проще! Я просто не представляю, как смотреть тебе в глаза и одновременно рассказывать, какая я дурная и мнительная, – добавила она, не отрываясь от работы.
– Ладно, готов выслушать признания в любых проступках, даже буду рад, ибо в последнее время часто вижу, что глаза у моей девочки затуманены, а в голосе звучат тревожные нотки. Что, Роза, у чаши, которая обещала быть такой сладкой, оказался горький привкус?
– Да, дядюшка. Я пыталась горечи не замечать, но она там есть, и мне это не по душе. Стыдно признаваться, но лучше уж это сделать, потому что ты обязательно покажешь мне, как вернуть прежнюю сладость, или заверишь, что горечь мне только на пользу, – как заверял, когда я изучала медицину.