Филарет – Патриарх Московский 2 (СИ)

Фёдор сделал паузу, проверяя реакцию собеседника. Царь слушал внимательно.
— Продолжать?
— Продолжай.
— Четвёртое — это если кто тебя попытается прожечь взглядом, не играй с ним в «гляделки». Улыбнись и смотри туда, куда нужно тебе. Пятое — перебори неприязнь к тем людям, которые тебе неприятны, но с ними нужно продолжать отношения. Как перебороть, я тебе потом расскажу, если захочешь. Шестое — научись уходить от давления на тебя. Вот, например, митрополит просит тебя простить Горбатого-Шуйского… И так просит, и так просит, и так просит… Это значит, он давит на тебя, заставляет принять нужное ему решение. Просто спроси митрополита: «Ты на меня давишь, отче?» Он скорее всего смутится. А если не смутится, то научись говорить «нет». Именно твёрдое «нет». Пояснений не давай. «Нет» и всё. Не объясняй свой отказ. И ни в коем случае не испытывай чувства вины, не терзай себя. Это понятно?
Царь кивнул.
— Не доказывай свою правоту. Если что-то решил, пусть так и будет. Начнёшь объяснять «почему», слушаться не будут. Вот несколько основных правил поведения правителя. Но есть и другие способы управлять людьми.
Наступила тишина. Казалось, что царь не дышал. Он сидел, потупив глаза и теребил шёлковый, с золочёной вышивкой, платок.
— Всё так, всё так, — вдруг проговорил государь вздыхая. — А я думал, меня просто станут слушаться, потому что я царь. А они наоборот… Я им говорю, а они промеж собой разговаривают, а меня даже не слушают.
— Правитель говорит только то, что должны исполнить его подданные. Ни о чём другом с ними говорить нельзя. О постороннем можно говорить только с друзьями. Но друзей у правителей нет, ибо правитель вызывает страх, а друзей не боятся.
Иван Васильевич пристально посмотрел на «советника», помолчал, потом тихо спросил:
— А ты?
Попаданец лишь на мгновение глянул царю в глаза и опустил взгляд ниже, посмотрев на большую шарообразную золотую пуговицу.
— Я тебе друг, — сказал он ровным тоном.
— Значит мне с тобой можно говорить о постороннем?
— Можно.
Фёдора подмывало спросить: «А мне?», но он, как всегда, сдержался. Царь улыбнулся.
— Я бы хотел, чтобы и ты говорил со мной о постороннем, а не только давал советы.
— С удовольствием, мой государь, — сказал Фёдор и слегка поклонился.
— Садись уже, — приказал царь. — Чего торчишь⁈
Фёдор и не заметил, что как вскочил, когда царю «поплохело», так и стоял перед ним.
— Напишешь потом эти твои… Правила поведения правителя.
Сказав это, царь покачал головой.
— Да-а-а… Вот Бог дал советника… Хоть писца приставить, чтобы записывал за тобой. Да книжку издать.
«Советник» и тут не позволил себе улыбнуться.
— Нельзя, государь. Всё, что я говорю, только тебе предназначено.
Царь тоже был серьёзен.
— Хорошо, что сам понимаешь. Смотри, Басманов под тебя роет. Мне не говорил, но я-то знаю.
Царь грустно ухмыльнулся. За дверью звякнул колокольчик. Это рында оповестил, что хочет зайти.
— Послы ногайские прибыли. Послушаешь, о чём говорить станут?
— Если позволишь, я за ширмочкой посижу в креслице. Невмочно на сей скамье сидеть.
Фёдор посмотрел на боярский насест и погладил своё мягкое креслице по мягкому подлокотнику. Царь махнул рукой.
— Иди уж за свою «ширмочку». Да я позову рынду.
Иван Васильевич взялся за серебряный колокольчик, а Фёдор подхватил тяжёлое, надо сказать, «креслице» и поволок его за «ширмочку» — тяжёлую штору, закрывающую проход в царские покои.
Колокольчик в руке царя звякнул и в царский кабинет, где по причине нездоровья, принимал послов царь, вошёл рында вместе с дьяком посольского приказа. Дьяк доложил о приезде ногайских послов. Царь сообщил, что готов принять. В палаты вошли, одетые в золотые роскошные одежды и шапки-горлатки. бояре и рассевшись на скамье, стали разглаживать бороды.
Царю надели на голову царскую шапку с диадемой, а в руки подали посох. Сам же царь-государь был одет в «русское саженое платье1».
На противоположной скамье расселись служилые князья и дворяне.
Послы ногайские приехали ещё в конце декабря. Разместили их за рекой Москвой на Ногайском дворе. С послами, как известно, приходили и ногайские «гости» (купцы), пригонявшие в Москву для продажи целые табуна лошадей. Их селили где-нибудь рядом с Коломенском, либо на Яузе-реке.
 
Послов было трое и Фёдор удивился когда дьяк посольского приказа объявил:
— От Исмайля Князя человек его Кулчан, от Магмет мирзы — Кулук и от Урус мирзы — Адамчюра.
То есть, прибыли послы не только от Исмаила, но и от его сыновей Магомета и Уруса.
— Странные дела, — подумал Фёдор. — А где послы от старшего сына?
Все трое послов подошли ближе к трону, встали перед ним на колени и склонили головы. Иван Васильевич поднялся с кресла, и по очереди возложил на них свою ладонь. Крещёным царь давал целовать руку, не иноверцев накладывал свою длань на темечко. После поцелуев руки католиками Иван Васильевич руку сразу мыл в освящённой воде, налитой в специальный серебряный таз. Это очень злило послов, а ещё больше их пославших.
— С чем пожаловали, дорогие послы?
— С письмами приехали, Белый царь, — ответил за всех Кулчан — посол князя Исмаила. И спросить: здоров ли?
— Здоров-здоров. Как поживает Исмаил-князь? Здоров ли он?
— Хорошо поживает, Исмаил-князь, здоров и тебе здоровья желает, Белый царь.
— Как поживает — Магомет-мирза? Здоров ли?
— Хорошо поживает Магомет-мирза, здоров и тебе здоровья желает, Белый царь.
— Как поживает Урус-мирза? Здоров ли?
— Хорошо поживает Урус-мирза, здоров и тебе здоровья желает, Белый царь.
— Не обидели вас мои люди по дороге в Москву?
— Не обидели, Белый царь, — ответил посол князя Исмаила. — Хвала Богу.
— Хороший ли давали корм на Ногайском дворе, что в Москве?
— Хороший корм, сытный и пьяный. Благодарим тебя, Белый царь.
— Письма моих друзей Исмаила-князя, Магомет-мирзы и Уруса-мирзы я прочту. Дьяк взял письма? — спросил царь казначея Никиту Афанасьевича Курцева, заменившего Головина, сидевшего уже семь дней у Фёдора в подвале.
— Взяли! Взял письма дьяк Ивашка Михайлов. Письма опечатаны правильно, как и полагается.
— Хорошо. А сейчас, дорогие послы, расскажите, как ехали, что видели?
— Встретили на Дону реке казака Данилу Чюлкуца, а у него в полоне дети имелдеша[1] князя нашего Исмаила — Тагы Яшиядва. И ты б, Белый царь, велел сыскати сего казака Чулкуца и забрал у него сих имелдешей, да отпустил. Один имилдеша Тагы Якшиев сын, Акчелдием зовут, а другой имилдеша Куданкулов сын Тилевкулом зовут.
— Сыщем имелдешей, вызволим и моему другу князю Исмаилу пришлём. Что ещё видели?
— А больше ничего не видели, Белый царь.
— Ладно! Зову вас с товарищами откушать со мной, что Бог послал.
Аудиенция, как и сказал Фёдор, оказалась короткой. Были распахнуты двери, внесён стол, к столу поставлены лавки, на стол поставлена снедь и напитки. К трону приставили небольшой столик. Трапеза началась.
* * *
— Читай письмо князя Исмаила, — сказал Иван Васильевич.
* * *
1 — Саженое платье — платье, обшитое жемчугом.
2 — Имелдеш — молочный брат
  
Глава 17
 
— А ты говоришь: «терпение». Знаешь сколько я этого терпения трачу в каждый приезд посольский? Сколько силы уходит на разговоры с этими хитрыми рожами? Сколько на письма силы уходит? Они же все просят и просят. Толку от их набегов на Крым никакого. Угоняют табуны конные, да овец, что пасутся в «гуляй поле», а пишут, что скоро Крым возьмут. Войска Крымского хана они, видите ли, не пропустят на Русь! И всё в братья мне набиваются, сучьи потроха! В один ряд встать со мной хотят! Читай-читай!
Фёдор развернул толстый рулон, состоявший из нескольких бумажных полотнищ, и прочитал.
'От Исмаиля Князя с человеком его с Кулчаном.