Их нежная возлюбленная (ЛП)

Торп успокаивающе провел рукой по ее спине, поцеловал в макушку. Не было никакой возможности, чтобы он не любил ее. Тупой придурок. Даже когда он сдерживался, преданность Торпа была очевидна.
– Значит, ты ничего не помнишь конкретно о яйце? – тихо спросил Шон.
– Думаю, она сказала, что оно было с Пасхи 1912 или 1913 года – где-то примерно в это время. Папа купил его для нее у коллекционера в Европе вскоре после того, как они поженились. Я думаю, она увидела одно из них во время медового месяца и влюбилась. Оно было выставлено на продажу, и папа подарил его ей в качестве подарка на годовщину или что-то в этом роде. Когда я была совсем маленькой, она выставила его на витрине, которая находилась на каминной полке в их спальне. Она переделала всю их спальню тогда. Комната выглядела очень величественно. Но когда она серьезно заболела, папа все переделал. Он не мог видеть, как она лежит в постели, окруженная чернотой.
Шон это понимал. Если бы он столкнулся с перспективой потерять Калли, он бы захотел отбросить все темное и видеть ее только в солнечном свете и улыбках так долго, как только мог.
– После ее смерти папа перенес его в свой домашний офис, – продолжила она. – Оно годами стояло на углу его стола. Нам с Шарлоттой не разрешалось прикасаться к нему. Затем однажды он принес его мне и сказал, что, поскольку мама хотела, чтобы оно было у меня, я могу держать его в своей комнате, и нести за него ответственность. С тех пор я пытаюсь его открыть.
– И тебе это так и не удалось? – спросил Шон.
– Нет. Я солгала о том, как поранила палец. Не осмелилась признаться, что приложила отвертку к яйцу. Но я выдумала то, что моя мать написала мне длинное письмо или стихотворение – что-то, что она хотела, чтобы у меня было, что она спрятала внутри своего любимого предмета. Это звучит глупо, но когда у тебя происходят такие вещи, как первые месячные и переживаешь свою первую влюбленность без поддержки матери, это тяжело.
– Я уверен, что она была с тобой, милая.
Шону хотелось обнять ее, обнять руками. Черт возьми, он хотел отнести ее в постель и нежно любить, пока каким-то образом не убедит ее, что намерен заполнить всю пустоту в ее сердце.
– А тебе не известно что-то необычное о яйце?
– Кроме того, что оно вообще редкость, нет.
– Расскажи мне, как еще ты пыталась его открыть.
Шон почувствовал на себе ее взгляд, когда расстегнул молнию на ее рюкзаке и заглянул внутрь.
– Помимо отвертки, я пробовала замачивать его в воде и применять грубую силу. Оно как бы склеено или приклеено. Что-то такое.
– Хм-м. Яйца были сделаны для того, чтобы открываться. В них часто содержался какой-то драгоценный сюрприз, – отметил Торп.
– Верно. Я помню что-то внутри яйца, когда была ребенком, но не могу вспомнить деталей. Оно было блестящем и красивым. После того, как мамы не стало, я знаю, что отец спрятал ее фотографии внутри некоторых ее любимых предметов. Как только он отдал его мне, я подумала, не оставил ли он здесь ее фотографию, но я так и не смогла открыть эту чертову штуку. Оно просто дало мне ощущение близости с ней. Она снова шмыгнула носом.
– Посмотрим, сможем ли мы справиться лучше.
Шон полез в рюкзак Калли и вытащил кое-какую одежду, парик, косметику, ее туалетные принадлежности, коробку цветных контактных линз. Затем он наткнулся на скомканное полотенце.
– Оно там, – сказала она, встав на цыпочки и заглянув внутрь.
Кивнув, Шон наклонился ко дну и просунул руки под полотенце, начал поднимать его. Оно было скорее громоздким, чем тяжелым, и он почувствовал, что немного вспотел, зная, что в его руках миллионы долларов и что-то бесконечно ценное для Калли.
Положив полотенце на стол, они все посмотрели поверх него, пока Шон разворачивал сверток. Замысловатый черно–золотой узор в ромбовидных разрезах украшал верхнюю половину яйца. Нижняя половина была покрыта гладким черным лаком с золотой оплеткой по краю. Когда повертел его в руках, Шон понял, что держит в руках историю. Они были сделаны для русских царей в течение пятидесяти лет. Они были ценны даже столетие назад. Теперь, когда так мало людей пережило кровавую Октябрьскую революцию, изменившую Россию, а также последовавшие за ней потрясения и войны, этот предмет стал почти бесценным.
 
Может, убийцы ее семьи искали его все это время?
Торп успокаивающе положил руку ей на бедро, затем посмотрел в его сторону.
– Есть какие-то другие идеи о том, как мы могли бы открыть его?
Шон поморщился.
– Как бы мне ни было неприятно использовать грубую силу на подобном объекте, я не знаю, что еще сделать.
Если не было ничего важного в самом яйце или в том, что могло быть внутри, они оказались в тупике. И он не знал, как еще дать Калли надежду.
– У меня с собой мультиотвертка. Можем начать оттуда.
Торп кивнул.
– Давай сделаем это. Я посмотрю, нет ли у Вернера каких-то инструментов, которые тоже могли бы помочь. Калли, убери со стола и поставь посуду в раковину.
Она кивнула. Шон наблюдал, как Торп сжал ее руку, прежде чем исчезнуть из комнаты, чтобы поискать коллекцию инструментов Вернера на лодке, вероятно, рядом с двигателем. Он наблюдал за ее несчастным лицом, когда она уставилась на яйцо и задумчиво прикоснулась к нему. Он ясно видел, как сильно это напоминало ей о родителе, которого она любила и потеряла так рано.
Пробежав в спальню, чтобы вытащить мультиотвертку из сумки, он взял еще несколько вещей и вернулся, найдя Калли на том же месте.
Он опустился на стул рядом с ней.
– Милая?
– Что, если это не сработает? Что, если это всего лишь дорогое яйцо? Если оно пусто и не представляет ценности для того, кто охотится за мной…
– Значит мы еще раз изучим все доказательства. Мы продолжаем пытаться. Я отказываюсь сдаваться. Я не сдамся, пока ты не будешь в безопасности. Ты слышишь меня, Калли?
Она немедленно отреагировала на более суровую нотку в его голосе отважным легким кивком.
– Спасибо тебе, Шон.
– Это то, кем я являюсь для тебя сейчас?
Он вытащил ее ошейник из кармана и покачал сверкающим белым золотом с маленьким замком прямо перед ее лицом. Возможно, что-то менее деликатное было привычнее, но ей это не подходило.
– А так?
В ее глазах зажглась надежда.
– Нет, сэр.
– Я собираюсь снова застегнуть его у тебя на шее. Тебе вообще не следовало его снимать. Поверь мне, я никогда не отказывался от нашей связи ни в мыслях, ни в сердце. Так что тебе тоже лучше этого не делать, милая.
– Я пыталась, – призналась она тихим, прерывающимся голосом. – Но я не могла. Тебя невозможно разлюбить.
Ей было трудно произнести эти слова, и он любил ее еще больше за то, что она нашла в себе мужество произнести их.
– Если ты хочешь его вернуть, попроси меня.
Калли придвинулась ближе и посмотрела на него серьезными голубыми глазами. Даже без черной подводки и блестящих теней она была потрясающей. Её глаза были темнее, чем кристальные воды Карибского моря. Ему хотелось утонуть там.
– Пожалуйста, сэр, не могли бы вы вернуть мне мой ошейник?
Она закончила свою мольбу покорным наклоном головы.
Шон сделал огромный глоток воздуха. Как бы ни была вынуждена Калли большую часть своей жизни заботиться о себе, она с гордостью носила свои доспехи независимости. Она боролась с тем, чтобы сделать себя уязвимой, несмотря на то, как сильно хотела и нуждалась в этом. Он чувствовал ее мягкую сторону, которая жаждала не просто любовника, но кого-то, на кого она могла бы полагаться изо дня в день до конца своей жизни.
Он будет стоять перед ней, не колеблясь, пока она не поймет, что он хотел быть тем мужчиной. Тогда он женится на ней и никогда не оставит.
 
Но одно Шон знал наверняка: была ли она отчаянно независимой Калли Уорд или более уязвимой Каллиндрой Хоу, она никогда бы не попросила принадлежать мужчине, если бы не заботилась о нем, не доверяла ему.
Восторг закружил его, когда он приподнял ее подбородок к себе.