Первая кровь
— О чем? — удивленно спросил Иннокентий.
— О том, как ты дошел до жизни такой… Скотской. Ты же боевой офицер! Ветеран! Орденоносец!
— Скотской? — неожиданно озлобленно просипел Кабанов. — А я и есть скот! Унтерменш! Недочеловек! Одно желание и осталось — издохнуть поскорее… Будь другом, герр офицер, пристрели, чтобы больше не мучиться!
— О, как все запущено! — цокнул языком Сандлер. — Хозяин! — громко крикнул он. — Водки нам! И побыстрее!
Словно по мановению волшебной палочки на столе появилась запотевшая бутыль горилки, две граненые стопки, тарелка с салом, нарезанным тонкими ломтиками, миска с солеными огурчиками и хлеб. Накрыв стол, Тарас неслышно исчез, так же как до этого и появился. Сандлер щедро наполнил стеклянную тару горилкой.
— Давай. — Он подвинул одну из стопок поближе к полицаю. — Одну стопку — и хватит! Ты и без того поддатый заявился.
— Протрезвел уж после вашего… хм… приветствия… — Кабанов прикоснулся ладонью к вспухшему кровоподтеку, сморщился и отдернул руку.
— Сам виноват! — отрубил Сандлер. — Давай подлечись, а после расскажешь, в чем проблема. Будем! — Немец выдохнул и одним движением закинул внутрь содержимое стопки. — Эх, хорошо пошла, зар-р-ра-за! — чисто по-русски выдохнул он и поспешил загасить пожар во рту хрустящим огурцом.
— Ну? Рассказывай, чем это тебя так жизнь приложила? Я думал, что тому, кто через уральский котел прошел, и море по колено.
— Я тоже думал… Тогда…
— А что изменилось с тех пор?
— Тебе не понравится… Хотя плевать! — Кабанов выпил свою рюмку даже не поморщившись, как простую воду. Затем отломил от ломтика хлеба маленький кусочек, понюхал его и отложил в сторону.
— Ты закусывай, — посоветовал ему Сандлер. — А то опять развезет.
Кабанов спорить не стал и проглотил кусочек хлеба, которым до этого занюхал горилку.
— Я скажу… А после этого можешь пристрелить меня — основания будут. Только придется начать издалека.
— У-у-у, давай, очень интересно послушать. — Сандлер отправил в рот порцию сала и, усердно жуя, уставился на полицая. — Мне, в общем-то, спешить некуда. Угощайся, — он протянул Иннокентию распечатанную пачку сигарет.
Кабанов вытащил из кармана зажигалку, дал прикурить Сандлеру, после чего прикурил сам.
— Отец мой, да и дед, зажиточными были до революции, — выпустив в потолок струю сизого дыма, начал рассказывать Кабанов.
— Кулаки, значит, — кивнув, затянулся Михаэль.
— Угу, — согласился полицай, — так нас рвань кабацкая голозадая прозвала. Не кулаки мы, а настоящие хозяева землицы русской… Были… Так-то… Хлебушек сеяли, растили, всю Рассею им кормили. А как только голытьба власть ухватила — враз всего нажитого непосильным трудом и лишили!
— Знакомая песня, — вновь кивнул немец, наполняя повторно стопки горилкой.
— Угу, хватает нашего брата… Батяньку мово когда раскулачили, я еще сопляком был… С мамкой остался да с бабкой старой. А батька в леса убег. Долго его краснопупые споймать не могли: много он им крови пустил. Я все с ним порывался, да не брал батька с собой… Наказал, значит: перед властью сермяжной от него, отца родного, откреститься… Мол, не в ответе сын за отца… Так и сделал. Но еще пуще прежнего завещал батька мой, что, если пошатнется ненавистный режим — посильней толкнуть, чтобы рухнул… Как только война началась, призвали меня в РККА… Воюй, мол, гражданин, за счастье свое… Да просчитались: при первой же возможности я к немцам перебег. Вместе с вашими глотки коммунякам с удовольствием у Каминского рвал, разве что не зубами. Думал, рассчитаюсь с ними за все хорошее… За все обиды семейства моего. После уральского котла комиссовали меня по ранению из регулярных частей. Но я рапорт подал, чтобы меня в тыловую антипартизанскую зондеркоманду перевели. Уважили, значит… Три года я по лесам еврейских комиссаров гонял…
— Я так и понял, — Сандлер затушил сигарету о край стола и бросил окурок в пустую тарелку из-под сала.
— А-а-а, видел? — Кабанов прикоснулся к серебряному овальному знаку с изображением клубка змей, пронзенных мечом. — Чуть-чуть до золотого не дотянул… Потом в госпиталях чуть не год… А потом уж и сюда… Почитай, после всего — на синекурную должность… Здесь-то курорт, только отморозков, ну подчиненных, — пояснил он, — осаживай время от времени, чтобы не борзели…
— Так и чего тебе не хватает? — Сандлер взял со стола наполненную стопку, поднес к глазам и в течение нескольких секунд смотрел сквозь нее на Кабанова. — Служба не в тягость: сам сказал, что настоящая синекура. Пенсию небось тоже получаешь, ордена и медали имеются. Я что-то не понимаю… — Сандлер выпил и сморщился. — Уф, знатная горилка! Что не так?
— Все не так! — угрюмо произнес полицай. — Я когда с коммуняками бился, знаешь о чем думал?
— Ну просвети.
— О свободе… Думал, вот поквитаюсь, со своей земли эту погань вычищу и заживу…
— Так живи! Кто тебе мешает?
— Извини, герр офицер, но ты, наверное, не расслышал: я сказал со СВОЕЙ земли. А оказалось, что никакой своей земли нет и в помине — ВАША она. И никакой свободы нет, а уважением и не пахнет. Все: мы русские, украинцы, белорусы — славяне, одним словом, — звери и недочеловеки! Унтерменш! Выродки собачьи! А вчера у меня сына единственного отняли! Сам сколько раз по директиве вашей поганой детишек собирал… Вот и меня, иуду, эта участь постигла! Вот и задумался я: а какая разница? Что коммуняки, что фрицы — не один ли хер? Только краснопупые хоть детишек у мамки с папкой не отымали… А ваши — подлинные нехристи! Даром что на прягах «с нами Бог» писано! Нету с вами Бога… Нету! И с нами его тоже нет! — Полицай хватил бутылку и приложился к горлышку. — Ну вот, — выхлестав за несколько больших глотков почти половину бутыли, прохрипел он обожженным горилкой горлом, — теперича и помирать не страшно! Ничего у меня не осталось в этой жизни… Давай, — он рванул китель на груди, — стреляй, твое арийское величество! Стреляй уже, мочи нет терпеть все это дерьмо!!! — Из глаз Иннокентия неожиданно брызнули слезы.
— Заткнись! — рявкнул Сандлер, хлестко стеганув Иннокентия по лицу ладонью. — Раскис, как баба! Соберись! Ничего у него не осталось… А жена? Жена-то у тебя есть?
— Есть, — кивнул Кабанов, судорожно вытирая кулаками слезящиеся глаза. — Утром из петли вынул — не смогла пережить потери сына… Сейчас в госпитале… Выживет или нет — не знаю…
— Вот что я тебе скажу, Иннокентий, — произнес Сандлер, кладя руку на вздрагивающие плечи полицая, — беда имеет свойство приходить, когда её не ждешь… Дерьмо случается гораздо чаще, чем мы этого хотим. Иди домой, проспись, а после найдешь меня в «Псарне». Знаешь, где это?
Кабанов кивнул.
— Есть у меня одна идейка, как помочь твоему горю… Я постараюсь вернуть твоего сына.
— Как? — вскинулся уже потерявший всякую надежду Иннокентий.
— Завтра расскажу. На трезвую голову. А сейчас иди домой. И молись, чтобы супруга выжила.
— Да-да, иду… герр… офицер…
— Как доберешься до школы, спросишь мастера-наставника Михаэля Сандлера. Это мое имя.
— Да, я все сделаю, герр Сандлер! — В потухшем взгляде Иннокентия появился проблеск надежды.
Полицай поднялся из-за стола и направился к дверям.
— И вот еще что, Кеша, — остановил его немец, — маленький совет: держи язык за зубами! А лучше вообще забудь о том, что ты сейчас мне говорил. В гестапо тоже не дремлют: за такие разговоры я тоже головой могу поплатиться… Ну ты понял, о чем я?
— Да, понял, — послушно произнес полицай. — Герр Сандлер… Да я за вас…
— Не говори гоп, Кеша! Я сказал, что попытаюсь помочь… А вот выйдет или нет… Ладно, иди, завтра поговорим.
Когда Кабанов, накинув шинель, вышел из харчевни, Сандлер повернулся к мальчишкам:
— Ну что уши развесили?
— Да мы и не слышали ничего, герр Сандлер, — первым сообразил Вовка.
— Вот и хорошо, что не слышали, — удовлетворенно кивнул немец. — А то уши-то на раз можно отчекрыжить. Да и языки укоротить не проблема… Эй, хозяин, долго еще ждать?