Запретный рай

— Кто та женщина, которой принадлежит этот дом? Где ее муж?
— Погиб. Его разорвала акула. Сейчас Теумере живет одна. Она знает, что я смогу ее отблагодарить, потому охотно предоставила нам свою хижину.
— Что ты сказал ей обо мне?
Атеа бросил на девушку удивленный взгляд.
— Ничего. Разве арики обязан что-то кому-либо объяснять?
За ночь ветер словно вымел небо до самого горизонта — оно было безмятежным, бездонным и чистым. Отвесно падавшие раскаленные солнечные лучи ярко освещали промытую дождем зелень.
Все-таки на пути попадались люди: они беззастенчиво таращились на белокурую француженку и даже оглядывались вслед.
Цвет волос и глаз Эмили унаследовала от матери-англичанки. Ей было неловко, что ее бледная кожа покраснела от солнца, нос обгорел и на щеках рдеют яркие пятна. Девушка впервые подумала о том, что едва ли сможет круглый год выносить безжалостную атаку тропического света.
Она опустила глаза и не глядела на туземцев. Здесь, на Нуку-Хива, большинство мужчин носило не набедренные повязки, а юбки до колен. Женщины обматывали тело покрывалом, доходящим до щиколоток. Их грудь чаще всего тоже была закрыта.
Атеа привел Эмили к источнику, и она согласилась помыться в нем лишь после долгих уверений в том, что он и близко не подпустит даже женщин, а уж тем более — мужчин. И все же она без конца вздрагивала и оглядывалась.
Вода освежила ее, и она вернулась в хижину в ином настроении. Выстиранное платье было развешено для просушки на ближайших кустах.
Почувствовав дикий голод, Эмили с жадностью съела несколько бананов и манго, наслаждаясь ароматной мякотью и душистым соком плодов.
Потом она опустилась на циновку, и Атеа лег рядом. Его тело было расчерчено золотыми полосками света, проникавшего сквозь плетеные стены хижины.
— Я слышала, — смущенно промолвила девушка, — что, достигнув определенного возраста, вы выбираете себе пару и уединяетесь в лесу. А потом идете… уже с кем-то другим.
— Да, это так. Но рано или поздно мы все равно останавливаем свой выбор на ком-то одном, — спокойно ответил Атеа и спросил: — Что тебя тревожит, Эмалаи?
Она ничего не ответила, лишь издала нервный смешок, но Атеа как всегда прочитал ее мысли, хотя скорее всего — угадал чувства:
— Ты всегда будешь думать об этом и никогда не узнаешь правды, пока не испытаешь это сама.
— А что станет со мной потом?
Ей почудилось, будто Атеа уловил суть вопроса. Но он ответил иначе:
— Потом думать уже не захочется и не придется.
Девушка закрыла глаза. Она была бы рада всецело доверить ему свою судьбу, так, чтобы не пришлось ни о чем заботиться, но при этом понимала, что ей тоже придется бороться — едва ли не больше, чем ему: ведь он находился в привычном для себя мире и считал все свои поступки правильными, тогда как она…
Атеа молчал. Казалось, ему доставляет удовольствие просто смотреть на нее. Наверное, он любовался многими женщинами, однако Эмили была самой необычной из них — способной подарить новизну, помочь покорить неведомые вершины.
Почему-то ей казалось, будто, что бы ни случилось, между ними не останется ничего недосказанного. У Атеа не было трагической истории, которую он мог попытаться взвалить ей на плечи. Когда-то Эмили представлялось романтичным носить в себе чужие страдания, проживать чужую жизнь, но теперь она подумала: лучше, если этого не будет.
Атеа оказался прав: тропическое солнце быстро сделало свое дело, и через час Эмили смогла надеть высохшее платье. Она попыталась привести в порядок волосы, что было нелегко без шпилек и гребня.
— Ты правда не хочешь, чтобы я пошел с тобой?
— Нет. Я должна спокойно рассказать о себе, об отце, о… тебе. Если мы явимся вот так, без подготовки, вдвоем, боюсь, нас… не поймут, — сказала она и, не желая его обижать, добавила: — Священники своеобразные люди.
— Я знаю, — сдержанно произнес Атеа, и Эмили уловила в его голосе неприязнь.
Стоило ей выйти из хижины, как ее охватило знакомое чувство невиданного простора. Свобода горизонта, контраст между большим и малым позволяли ощутить размах и глубину жизни.
  
Вдоль открытого берега тянулась бесконечная полоса песка с белоснежными глыбами коралла. Неровное океанское дно представляло собой лабиринт из рифов и заводей. Кое-где к воде почти вплотную подступали горы, оставляя небольшое пространство для пышных пальм и низкорослых кустарников.
Пройдя вглубь берега по тропинке, которая вывела их с Атеа к источнику, Эмили увидела некое подобие базара. Сидящие на корточках туземцы обменивали свои товары, среди которых были жемчуг, перламутр, кокосовое масло, шафран и копра, на рис, свинину, яйца, кур и пшеничную муку. Похоже, никого не интересовали деньги: наверное, многие вообще не знали, что это такое.
Полинезийцы хватали Эмили за одежду, пытались потрогать волосы. Они что-то бурно обсуждали на своем языке, отчего ей казалось, будто они осуждают ее или смеются над ней.
Наконец навстречу попался белый солдат, француз. Увидев Эмили, он несказанно удивился и, казалось, с трудом удержался от расспросов.
Однако он вежливо ответил на вопрос о том, где отыскать священника. Отец Гюильмар живет неподалеку, за поворотом скалы. Мадемуазель легко найдет дорогу.
Церквушка была маленькой, наспех сколоченной из досок и крытой ржавым железом. За ней стоял домик под пальмовой крышей, стены которого были увиты зеленью.
Подходя к жилищу священника, Эмили с тревогой ощутила, как возвращается власть того, что она так легко отринула. Она подумала об отце, о том, какую боль ему причинило ее исчезновение и сколько удивления (и негодования) вызовет ее решение.
Внезапно ей сделалось неловко, она почувствовала, что не сможет говорить со священником в исповедальне: в ее душе и мыслях было слишком много того, что он наверняка сочтет нечистым.
Отворивший ей двери отец Гюильмар, человек средних лет с серьезным, несколько печальным, но твердым лицом, в самом деле как-то странно смотрел на нее, и Эмили пришло в голову, что он может видеть в ней попрошайку, нищенку. Именно так она и выглядела в своем выцветшем платье, без обуви и с непокрытой головой.
Опустив глаза, девушка кротко произнесла:
— Святой отец, я пришла обсудить одно дело. Мы можем поговорить не в церкви, а… у вас дома?
Священник кивнул.
— Входите.
В помещении было два стула, железная кровать, деревянный комод с зеркалом и большой обшарпанный сундук.
Хозяин указал на стул, и Эмили села, стараясь завернуть обтрепанный подол платья так, чтобы не были видны дыры.
— Кто вы, мадемуазель? Я вас не знаю, — с некоторым удивлением произнес священник.
— Меня зовут Эмили. Мой отец — путешественник Рене Марен. Возможно, вы слышали о нем? В прошлый раз он останавливался на Нуку-Хива.
Отец Гюильмар чуть наморщил лоб.
— Да, припоминаю. Об этом говорили. Но ко мне он не заходил. Тем более приятно, что вы навестили меня сейчас. А где ваш отец?
— Он остался на Тахуата. Здесь только я, и я пришла к вам, чтобы…
Внезапно Эмили поняла, что растеряла все слова. Она невольно возвела между собой и Атеа и остальным миром глухую стену и теперь не знала, как достучаться до других людей.
Наконец она решила, что будет лучше рассказать правду. Самым разумным (и неразумным) объяснением ее поступков можно считать любовь. А разве Церковь не учит любить?
Конечно, она слишком волновалась, говорила чересчур сбивчиво и торопливо. Отец Гюильмар выслушал ее с каменным лицом, по которому нельзя было ничего прочитать, а когда она умолкла, осторожно произнес:
— Дитя мое, к сожалению, мне кажется, что все сказанное вами попахивает абсурдом.
Эмили сжала губы. Ей было за что цепляться и за что сражаться. Уловив ее настроение, отец Гюильмар продолжил:
— Я помню Атеа с острова Хива-Оа. Значит, он уже стал вождем? Он был одним из первых сыновей местной аристократии, которого отправили к нам. Он прожил на Нуку-Хива два или три года. В первое время мы были от него в восторге. Поразительно умный, прекрасно обучаемый в отличие от большинства полинезийцев. Однако когда он узнал все, что хотел узнать, то заявил, что наш Бог неправильный, что только его боги помогали островитянам со дня основания мира и всегда будут помогать, и не позволил миссионерам отправиться на Хива-Оа. Он страдает непомерной гордыней и стремится использовать все и всех в своих целях. Неудивительно, что в конце концов он даже умудрился заморочить голову белой девушке! Насколько я понимаю, вы сбежали с ним от своего отца?