Плач по мечте
— Не больно, — Артем взял свой член и, отодвинув кожицу, обнажил розовую головку.
— А дай я так сделаю, — потянулся Давид.
— Охренел, что ли? — рыкнул на него Артем. Давид испуганно моргнул и убрал руку. — Слушай… А я ведь обрезанный тоже не видел.
Давид хитро улыбнулся и, откинувшись спиной к стене, раздвинул ноги.
— С-с-с… — присвистнул Артем. — Не слабо так у тебя выросло. Слушай, а обрезание — это больно?
— Я не помню. Мне было восемь дней от роду. Мама говорила, шо его делали дома, потому что синагогу тогда закрыли. Мохел оттянул кожицу, и чик, — Давил сдвинул указательный и средний палец, как ножницы. — Мама говорит, что я даже не плакал.
— Ой-й-й… — Артем передернул плечами. — Зато у тебя теперь головка не такая чувствительная.
— Зато у меня риск подцепить заразу меньше. И мой больше, чем у тебя, — Давид подмигнул Артему и толкнул его плечом.
— Зато я своим девок пробовал, а ты целка, — Артем потрепал Давида по мокрым кудрям.
В этот момент из парилки выскочили мужики и, потолкавшись у двери, побежали к речке.
========== Глава 14 ==========
Роза поставила на стол тяжелую сковородку с жареной картошкой. Артем достал с полки три стакана и три вилки. Женщина вынула из ведра с холодной водой бутылку молока и разлила его по стаканам. Увидев, что в свой стакан Роза налила меньше половины, Артем отлили молоко из своего и бросил строгий взгляд на Давида. Тот кивнул и тоже отлил молоко в стакан матери.
Наевшись, Артем откинулся на стенку и похлопал по своему животу ладонями. Давид, покосившись на него, сделал то же самое.
— Теть Роз, — обратился Артем к женщине, — а расскажи о себе.
— Та шо рассказать? — Роза обмыла кипятком из чайника стаканы и вылила остатки горячей воды в сковороду.
— Ну, как росла, про отца Давидкиного, — уточнил Артем.
Женщина вытерла мокрые руки об передник, поправила упавшую на лоб седую прядь, села на скамейку и начала рассказ:
— Я родилась в девятьсот первом годе. Ох, так давно, таки подумать страшно. Наша деревня небогатаю была. Отец починял обувь, мама, как и я, швеей была. Нас, дитев, было семеро. Три старших брата, я и исчо три сестренки. Бедно жили. Када революция случилась, а за ней гражданская война, в нашу деревню вошла красная армия. Это был большой отряд красноармейцив под предводительством Якова Абрамовича Готберга. Отец сразу понял, шо я приглянулась красному командиру Готбергу, и сосватал меня за него, — женщина посмотрела в окно и улыбнулась. — Яков Абрамович был старше меня на двадцать лет. Он был образованный, с хорошими манерами, та и ко мне относился хорошо, по-доброму. В обчем, повезло мне с мужем. Мы год помикались по обозам и палаткам. Потом, после войны, Якова Абрамыча назначили командиром военного гарнизону на граници с Польшей. Вот там и настигла нас беда. Бандюганы решила перейти границу. Яков Абрамович со своими солдатами пытался остановить их, но в перестрелке был ранен. Врачи в городе несколько часов сражались за его жизнь, но не смогли его спасти. Так я стала вдовой.
Роза вздохнула и задумчиво потерла пятно на столе подолом передника.
— Не знаю, что бы со мной стало. Наверное, пришлось бы вернуться в деревню, но к счастью, нашелся добрий человек, соратник и друг моего Якова Абрамовича — военком Павел Федорович Мордвин. Его как раз с женой, Софьей Константиновной, в столицу перевели. Они и взяли меня с собой. К тому времени наш дом построили. Мордвины получили там большую квартиру, а мне тоже вибили, тока поменьче. Я работала у военкома домработницей. Убиралась у них, веши в прачечную носила, в магазины по мелочам бегала, форшмак им готовила. Уж очень им мой форшмак нравился. Это был двадцать седьмой год. Помню, осень была. Дожь шел. Сильный такой. А мне виходной дали. Как назло, когда работала, погода хорошая стояла. А как выходной — дожь, — Роза снова вздохнула. — Я решила прогуляться. Ну не сидеть же таки в виходной дома? И вот, иду я такая по улицам, дожь по зонту колошматит. Я глаза поднимаю, а там ОН… На принца из сказок похож, шо мне мама рассказывала. Все вокруг бегут куда-та, торопятся, по делам спеша. А он идет посреди всего этого, как будто не с этого мира. Не могу объяснить даже, — смутилась Роза, и ее щеки вспыхнули румянцем.