"Фантастика 2024-8". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
— Ну, может, и я чем помогу, — пробормотал Зазнобин.
Спать его положили в комнате сыновей Емельяна и Оксаны, на втором этаже. Комната выходила окнами в сад, и Зазнобин открыл настежь окна, чтобы встать завтра со свежей головой.
Глава 29
Проснулся Зазнобин, когда солнце уже освещало комнату. Он принял душ и спустился вниз. Емельян уже улетел на свою верфь, а Оксана предложила ему завтрак из неимоверного количества сырников в сметане и кофе.
— Ты бы сходил, поглядел, как отстроились, — сказала она, убирая со стола, — Онегу теперь и не узнать. Чисто город стала.
— А что, и схожу, — согласился Иван.
Допив кофе, он поблагодарил хозяйку, сказал, что будет к вечеру, и вышел за калитку на неширокую улицу. Здесь был пригород, и дома напоминали коттеджи, полускрытые за зарослями кустарников — калины, черноплодной рябины и сирени. Почти такая же улица была и на Сан-Анджело, где жили экипажи ушкуйников, но здесь все было родное, знакомое.
Иван не спеша двинулся к видневшимся впереди высотным офисам. Застекленные, почти прозрачные, устремленные ввысь, они напоминали замершие в готовности взлететь невиданные космические корабли. Зданий такой архитектуры Иван в Онеге не помнил — видимо, они появились, пока он бродяжничал по космосу.
Совсем близко ударил колокол, и, свернув в переулок, Зазнобин увидел впереди небольшую церквушку со сверкающей маковкой колокольни. Церковь была совсем небольшой, и разросшиеся рябины почти скрывали ее созревшими алыми ягодами и желтой листвой.
Когда Иван подошел к церкви, как раз закончилась служба и прихожане выходили, оборачивались, крестились на икону над входом и расходились по своим делам. Зазнобин перекрестил лоб и вошел внутрь.
Здесь царил полумрак, трепетали огни свечей, с икон строго глядели святые, будто спрашивали: ну, Иван, с чем пришел? С доброй вестью или с худой? Что ответить, Зазнобин не знал. Он понимал, что сейчас, здесь, на Двине, работает на будущее, которого, может быть, и не увидит. Правильно ли он поступает — ведь большинство жителей Двины, Архангельска и Каниного Носа его бы осудили.
— Исповедаться пришел, сын мой, или по другому поводу? — раздался рядом тихий голос.
Иван оглянулся. Пожилой батюшка доброжелательно смотрел на него, ожидая ответа.
— Исповедаться… — в задумчивости повторил Зазнобин и внезапно решился: — Да, отец мой. Исповедаться хочу и благословения попросить.
— Ну что ж, давай отойдем, сын мой, и поговорим, — батюшка повел рукой в глубь церкви.
Час спустя Зазнобин вышел на паперть, сопровождаемый отцом Василием. Батюшка хмурился, покачивая головой, будто все еще не верил услышанному от прихожанина.
— Понимаешь ли ты, Иване, с чем оставляешь меня?
— Понимаю, батюшка, — ответил Зазнобин.
Он знал, почему у него появилось ощущение легкости и вера в то, что путь, на который он вступил, — единственно правильный. Теперь не он один нес тяжкую ношу — он разделил ее с тем, кто не знает сомнений, кто видит гораздо дальше, чем может рассмотреть человек, и будущее для него не составляет никакой тайны.
— Благословите на труд тяжкий, отец мой, — попросил Зазнобин.
По виду батюшки можно было понять, что он еще колеблется, но потом он возложил руку на склоненную голову Ивана, хмурясь, пробормотал молитву и перекрестил его.
Зазнобин припал к его руке, размашисто перекрестился и, не оглядываясь, вышел с церковного двора. У него было еще двое суток до начала плановых работ на «Псковитянке» и он собирался потратить их с пользой для дела, ради которого прибыл на Двину.
Казанков толкнул дверь, вошел и остановился, будто налетел на стену — такой крутой перегар ударил в нос. Зазнобин лежал ничком поперек постели, уткнувшись головой в подушку. Спал он не раздеваясь, сил хватило только, чтобы сбросить куртку — она валялась на полу — и скинуть ботинки. У изголовья стояла пустая бутылка минеральной воды.
Крякнув, Емельян подошел к окну и распахнул его настежь. За окном лил дождь, низкие тучи бежали по небу, подгоняемые порывистым ветром.
Казанков потряс Ивана за плечо.
— Подъем!
— М-м…
— Подъем, говорю, алкоголик несчастный, — рявкнул Емельян.
Зазнобин повернул голову, приоткрыл заплывшие глаза и попытался сфокусировать взгляд. Это ему не удалось, и он обессиленно прикрыл веки.
— Иван, ты говорил, что сегодня тебе надо на корабль. Не забыл?
— Нет.
— А времени сколько, знаешь?
— Нет.
— Три часа дня!
— Нет… как три? — Зазнобин оторвал голову от подушки, упираясь руками приподнялся и перекатился на спину. — Я же приказал мужикам к девяти утра подгребать…
— Вот именно! Меня Генка прислал. Твои там уже шустрят вовсю — дюзы чистят, корпус латают, а ты дрыхнешь.
— Дай воды.
— Вставай, иди в душ. Воды я тебе принесу.
— Не могу… встать не могу, — пожаловался Зазнобин, — голова… это как же я так, а? Вчера, да?
— И позавчера и третьего дня. Сегодня тебя вообще принесли под утро. Эх, Ваня!
Казанков вышел и вскоре вернулся со стопкой водки и объемистой кружкой.
— Держи.
Иван зажмурился, быстро донес стопку до рта и опрокинул в себя. Емельян тут же подал ему кружку. Глядя, как друг глотает, как течет по подбородку мутноватая жидкость, он тяжело вздохнул.
— Ну, очухался?
— Сейчас, сейчас, — Зазнобин, придерживаясь за спинку кровати, поднялся и, ступая с каждым шагом все увереннее, направился к ванной комнате, на ходу снимая рубашку.
Через полчаса он появился на первом этаже, в столовой. Оксана с жалостью взглянула на него.
— Есть будешь?
— Куда там, — отмахнулся Зазнобин.
— Могла бы и не спрашивать, — проворчал сидевший перед головизором Емельян.
На огромном, во всю стену экране русоволосый красавец в косоворотке, с головой, повязанной красным платком и абордажной саблей на поясе, прощался с плачущей блондинкой в сарафане и кокошнике.
— Я должен идти, Любава, — сказал красавец, оборотив суровый взгляд к небесам, — там мое место. Там, среди холодных, как лед, звезд, я встречусь в смертельной схватке с Кровавым Палачом. Пути караванов должны быть свободными, кто, если не я, защитит людей безвинных? Кто купцов оборонит, кто не даст сиротам…
— Что за бред? — спросил, поморщившись, Зазнобин.
— «Слезы, рожденные яростью и любовью», — отозвалась Оксана, напряженно глядя за развитием событий на экране, — новая постановка. Третья серия уже, а ты все проспал.
— …вдов, стариков и детей. Пора пресечь незаконную деятельность злобного пирата! Я ухожу на смертный бой. — Красавец впился в губы рыдающей блондинки, которая слабо затрепыхалась в его могучих объятиях.
По экрану побежали титры: конец третьей серии, и Оксана, жалостно покачав головой, выключила головизор.
— Иван, а ты с пиратами дрался?
Зазнобин, припавший к кружке с рассолом, поперхнулся.
— Хм… э-э… по-всякому бывало, — наконец промямлил он.
— Вот смотри, тут ушкуйник отбивает наши караваны у Кровавого Палача, а дома его ждет Любава, а он — смелый, отважный, родом с Двины, ну вылитый ты! А любовь какая у них, а …
— Если бы у меня была такая блондинка, я бы любого пирата в бараний рог скрутил, — усмехнулся Зазнобин.
— А ты вспомни, чего ты три дня в трактирах плел, — мрачно сказал Казанков, — прям куда там! Защитник веры и отечества. А деньгами швырялся… ты помнишь, как всех угощал? Подходи, кричал, у меня теперь всегда карман полон!
— И что? — Зазнобин отвел глаза.
— Как что? Подходили. Кто ж задарма выпить откажется Ты такие речи держал, хоть стой, хоть падай! Мне пересказали, так я думаю, если бы так в армию или флот зазывали, у нас бы ни одного гражданского не осталось. Ты помнишь, как кричал: в болоте сидите, звезд не видали, на абордаж не ходили! Зажирели, мужики, за бабский подол прячетесь! И ведь слушали, аж рот раскрыв. Другому бы морду набили да из кабака выкинули, а тебя, вишь ты, на руках домой принесли.