Собственность Шерхана (СИ)

  
Глава 9
 
Шерхан
Я все думаю, главное, в глаза ей заглянуть. Может, и правду говорят, что глаза не лгут. Хрен знает, что я в них увидеть хотел. По факту они огромные, голубые, как небо весеннее и блестят от непролитых слез. В них, презрение, а ещё — страх. Меня горечью затапливает от осознания этого, на что надеялся, идиот…
В салоне машины полумрак. Лиза забивается в самый угол, прижимается к дверям, как можно дальше от меня. Мне не видно её живота, а хочется убедиться своими глазами, что есть он.
— Быстрее гони, — бросаю водителю.
У границы города пересаживаемся в другой автомобиль — этот слишком заметен, парни сдергивают бронежилеты. Всё молча. Белоснежка не выдерживает и начинает тихонько плакать. Подхожу, ловлю за подбородок, вынуждаю её смотреть мне прямо в глаза, ненавижу её сейчас за эти слезы.
— По любовнику своему скучаешь? — спрашиваю я.
Она отшатывается, словно я её ударил. Мне и правда хочется сделать ей больно. Просто потому, что больно мне, изнутри, словно расковыряли дырку в груди, которую ещё её отец сделал. Но понимаю — не смогу. Просто не смогу и все. Бью кулаком по капоту машины, оставляя вмятину, ловлю осуждающий взгляд Анвара — машину-то за что, говорит он одними глазами, лучше уж мне в морду дай…
Гоним домой молча и очень быстро. Я еду в другой машине, просто потому, что не могу дышать одним с Белоснежкой воздухом, слушать, как она всхлипывает. По другому мужику плачет, сука. Курю всю дорогу, сизый дым нехотя вытягивается в приоткрытое окно.
Я говорил ребятам — ни одного волоса не должно было упасть с женщины, что носит моего сына. Им не нравится то, что под одной крышей со мной будет жить дочь того, кто едва не убил меня. Они горят местью. Но то, что у неё в животе мой сын, все меняет. Они будут оберегать её, даже если ненавидят.
Это был наш единственный шанс, я понимал. Чабаш вёз ее в такое место, где я бы не смог её достать. Поэтому… Пули, которыми лупили по окнам, были холостыми, но силы их хватило, чтобы автомобильное стекло расколотить. Взрыв был призван не калечить, а отвлечь внимание, дезориентировать, что нам с блеском и удалось. Ребята обсуждают, довольные — им дай только воли пострелять, адреналин в крови бурлит, а у меня на душе мрак, хоть волком вой.
— Охрану по периметру усиленную, — отдаю команду я, когда приезжаем домой, уже под утро.
Я не думаю, что Чабаш ответит нападением уже сегодня, но я должен быть готов ко всему. Я не знаю, насколько ему Белоснежка нужна, готов ли он убивать ради того, чтобы не плакала молча, как сейчас, а ночами обнимала, маленькими пальчиками выводя узоры на груди… Снова хочется убивать. Рычать хочется. Хочется вернуться и заново пережить этот момент превосходства над соперником, уронить мощным ударом на грязную землю, наступить ногой на грудь, слыша, как хрустят ребра… Жаль, не убил. Убивать его сейчас просто нельзя было — это развяжет войну, в которой полягут мои люди.
— Куда её? — спрашивает Анвар, в голосе плохо скрываемое презрение.
— В ту же комнату.
Я слишком зол. Мне нужно держаться от Белоснежки подальше, чтобы не натворить бед, я это знаю. Смотрю в её тонкую спину, когда уводят — так и не догадаешься, что беременна. Говорю себе — потом. Завтра. Хотя бы через час. Не иди к ней, ты же не хочешь её уничтожить.
Срываюсь и иду. Сидит на кровати, при виде меня вскочила, живот свой беременный руками прикрыла — до боли стискиваю зубы. В потасовке ей все же перепало, хоть и сразу на руках вынес. Платье немного порвано, короткие волосы взлохмаченные, на щеке полоска пыльная.
— Зачем волосы отрезала? — спрашиваю я, заставляя себя быть спокойным.
— Я не твоя собственность, — отвечает Белоснежка, вдруг ставшая не в меру своевольной. — Что хочу, то и делаю.
— Ты, — рычу я. — Моя. Блядь. Собственность.
Вскидывает подбородок. Хочу снова заставить её плакать. Чтобы сука, из-за меня плакала, а не по ёбарю своему слезы лила. Но в ее глазах упрямство, и сила, которой я раньше не замечал.
 
— Ты убил моего отца, — тихо отвечает она. — Мою мать. Ты лишил меня семьи. Я никогда не буду с тобой.
Вот оно какое — бешенство. Оно бурлит изнутри, кажется, вот-вот и порвёт меня на части, и уничтожит все вокруг, и беременную Белоснежку тоже.
— В тебе мой сын, — выдыхаю я, все ещё держа себя в руках. — Родишь его. Я его заберу, не хочу, чтобы он рос с матерью шлюхой. А потом проваливай, куда хочешь, стелись под кого хочешь.
Выхожу из комнаты, так хлопаю дверью, что окна дребезжат. Всё ещё пытаюсь в руках себя держать. Закуриваю, но жалкой дозы никотина не хватит, чтобы унять моё бешенство. Наливаю виски в бокал, делаю глоток. Представляю, как голая Белоснежка под Чабашем стонет, стыдливо прикрывая грудь рукой. А потом… Потом притягивает его к себе, открывает ему навстречу розовый рот… Бокал с хрустом разбивается в сжатом кулаке, стекло впивается в кожу. Похер. Вытаскиваю крупный осколок из ладони. Иду к ней, пачкая все каплями крови, как в тот вечер, когда Белоснежка меня покинула.
В комнате её нет. Захожу в ванную. Увидела меня, вздрогнула, попыталась прикрыться руками — голая совсем. А я стою, смотрю на неё, на небольшой, такой, сука, красивый круглый живот, внутри которого мой ребёнок. На грудь, которая налилась, соски розовые крупнее стали. Что думал до этого — не помню. Пусто стало в башке до звона, в горле пересохло, шагнул к ней.
— Руки убери, — приказал осипшим голосом.
Замерла на мгновение, но убрала послушно. Провел пальцем по животу, оставляя за собой след крови. Тугой. Тёплый. Наверх, к груди потяжелевшей, обвел по кругу сосок. Сжал немного грудь, Белоснежка вздрогнула, наверное — больно. А я смотрю, как зачарованный, на густую белую каплю, что из соска выступила.
И со стоном признавая, что это, сука, сильнее меня, наклоняюсь и слизываю её языком.
  
Глава 10
 
Лиза
Его язык обжигал. Меня как молнией пронзило, когда Шерхан коснулся моего соска, и мурашки по позвоночнику побежали.
Это было бесстыдно и упоительно одновременно. Я стеснялась стоять перед ним обнаженной, с большим животом, который ни скрыть, ни спрятать. Даже если там, под сердцем, было дитя Имрана. Даже если он — убийца моего отца. И ещё вчера я считала, что ненавижу его всем сердцем.
Но сейчас я не видела лица Шерхана, только темную макушку, чувствовала горячее дыхание на своей груди.
Она стала чувствительной, налилась, и его прикосновения были острыми, даже болезненными. Я напомнила себе, что из-за него я сиротой выросла, и почему сбежать хотела из его дома. Он плохой человек.
Попыталась оттолкнуть, но это как гору сдвигать: Имран даже не почувствовал, как я упиралась в его плечи ладонями со всех сил.
Он припал жадно губами к соску, втягивая его языком, а руки при этом скользили по телу. Я охнула, внизу живота разлилось приятное тепло, я давно не испытывала ничего подобного.
— Не трогай меня, — последняя попытка, чтобы вывернуться из его объятий, но Шерхан не дал. Подхватил меня на руки и понес куда-то.
Я боялась вырываться — у меня ребенок в животе, лишь бы не навредить, а куда руки девать не знала.
От него пахло так знакомо. Полгода прошло, даже больше, но запах этот я помнила так хорошо, точно мы вчера виделись.
Имран меня на кровать положил, а сам встал рядом. Рубашку расстегивает, смотрит на меня исподлобья.
— Не буду я с тобой спать, — я покрывало подхватила, накрываясь, а ему все нипочём. Манжеты расстегнул медленно, рубашку отбросил, звякнул ремнем пояса.
А мне плакать хотелось: я не убегу, я не могу сопротивляться, и сегодня я куда беспомощнее, чем в нашу первую встречу.
— Будешь, — сказал, как припечатал. Смотреть на обнаженного Шерхана было невыносимо, я стеснялась, не зная, куда отвести взгляд, и понимала, что он меня все равно против воли возьмёт.