Лирелии - цветы заката (СИ)
Со стороны можно было действительно подумать, что он спит, свернувшись калачиком. Но все мои попытки его разбудить оказались напрасны, и сейчас мой мир, заключенный в одном десятилетнем, взрослом и умном не по годам светло-русом мальчике, рушился до основания. Я не желала мириться с тем, что Алеша безвозвратно покинул меня, и упрямо продолжала его будить, в глубине души понимая, что он меня уже не слышит.
- Алеша, проснись! Проснись! Я прошу тебя, Алешенька, открой глазки, миленький! – причитала я, заливаясь слезами и не переставая его тормошить. – Проснись! Пожалуйста, не оставляй меня, Алеша!
Погас мой лучик солнца, освещавший своей улыбкой мою жизнь, последний близкий человек, ради которого я готова была жить, несмотря ни на что. Я всматривалась в родные заостренные черты худого лица, светлые брови, на посиневшие губы, как будто слегка подернутые ангельской полуулыбкой, и осознание того, что я потеряла последнего дорогого мне человека, разрывало меня изнутри на части, вырываясь с рыданием и сиплым криком из груди. Теперь я испила чашу тоски сполна, и буду продолжать пить ее, как горький, тягучий сироп каждый день. Моя печаль теперь бесконечна… Я осталась совсем одна…
Вот и сбылось то страшное пророчество черного ворона. С неба бомбами упала беда. Грянул голод, и на улицах поселилась смерть. Все ушли. Вся моя семья. Все, кого я любила, и кем дорожила больше всего на свете. Никого не осталось. Осталась только я одна. Уж лучше бы я умерла самой первой! Как же мне теперь дальше жить без всех вас? Невыразимая простыми словами тоска сдавила мне грудь так, что стало трудно дышать. Опустившись на пол около кровати, я взвыла, согнувшись пополам и обхватив себя руками. Мне хотелось лечь рядом с Алешей, закрыть глаза и больше никогда их не открывать, лишь бы только не чувствовать эту невыносимую боль в моем измученном потерями сердце. Разве я смогу теперь жить с ней? Наверное, я тоже скоро умру…
С того страшного дня, наполненного безбрежной скорбью, прошло четыре месяца. Я не умерла и все еще несу эту скорбь в себе. Но я жива! Я еще жива! Мое сердце продолжает биться, вторя сердцу родного города. Для меня оставалось загадкой, откуда во мне нашлись силы жить дальше, и все-таки, я жила, хоть теперь мало чем напоминала прежнюю себя. Если только глазами. Сердце все еще не желало мириться с тем, что мои самые близкие люди безвозвратно ушли, и поэтому, а может быть от одиночества, я разговаривала с ними, как с живыми. Словно они были рядом и слышали меня.
Рассветное солнце, на миг показавшееся из-за туч, снова скрылось за их плотной завесой. Поднялся ветер. В воздухе кое-где летали мелкие снежинки. Пора идти на работу в госпиталь. Из динамиков радио доносился мерный и спокойный стук метронома. Я отвернулась от зеркала, и взгляд упал на семейный фотопортрет, ставший теперь маленьким окошком в безвозвратное и счастливое прошлое, наполненное любовью. Судорожный вздох не смог остановить слез, вмиг застивших глаза. Я подошла к портрету, не отводя взгляда от родных, любимых лиц, ушедших за невозвратную черту, аккуратно сняла его со стены и прижала к груди, как самое ценное, что у меня осталось. Необъятная тоска вновь овладела мной, проливаясь горькими слезами бессилия. Страшнее голода для меня стала мысль, что теперь нужно жить дальше, в то время, как вся моя семья навеки осталась лишь на фото. Как вновь найти в жизни смысл, если тех людей, которые им были, больше нет?
Радиоприемник издал короткое шипение, прервавшее медленный стук метронома, а затем секундную тишину заполнил голос диктора: «Говорит Ленинград…» В памяти воскресли наши вечера, когда собравшись всей семьей в гостиной, мы слушали по радио песни наших любимых артисток – Лидии Руслановой и Клавдии Шульженко. Я любила радио. В те дни, когда бомбежки и обстрелы города повреждали радиолинии, в квартире становилось невыносимо тихо, как в могиле. Медленно выдохнув, я вернула портрет на стену, и, утирая слезы рукавом, принялась завязывать шарф, попутно слушая очередную сводку новостей. Когда после короткой передачи объявили Ольгу Берггольц, я решила задержаться на пять минут. «Послушаю стихи и сразу на работу», - сказала вслух самой себе, присев на стул. – «Время еще есть, я успею. Ради любимой поэтессы можно и задержаться».
Я говорю с тобой под свист снарядов,
угрюмым заревом озарена.
Я говорю с тобой из Ленинграда,
страна моя, печальная страна…
Кронштадский злой, неукротимый ветер
в мое лицо закинутое бьет.
В бомбоубежищах уснули дети,
ночная стража встала у ворот
Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
Не поколеблет грохот канонад,
и если завтра будут баррикады —
мы не покинем наших баррикад…
Я внимала каждому слову своей землячки-поэтессы, и мне казалось, что каждая стихотворная строчка проникает мне в самое сердце, согревая его надеждой, как согревает замерзшие пальцы кружка с хвойным чаем. Может быть, я еще смогу когда-то улыбаться? Ведь все дорогие мне люди, глядя на меня оттуда, наверное, хотели бы видеть мою улыбку, а не слезы.
… Мы будем драться с беззаветной силой,
мы одолеем бешеных зверей,
мы победим, клянусь тебе, Россия,
от имени российских матерей!
И все-таки, это искусство – словом вселять в людей надежду. Как же я люблю ее стихи, ставшие для меня и жителей города искрящимся лучом солнца в бесконечной, серой круговерти тьмы блокадных будней! В душе гребнем волны поднялось упрямое чувство веры в светлое, что когда-нибудь обязательно настанет. Для меня, и для всего города. Я поняла, что, несмотря на все мною пережитое, окончательно война меня не сломала, и мне все еще хочется жить и дышать. И я должна жить. Жить ради своего будущего. Жить ради тех, кто остался жив лишь в моей памяти. Жить за них всех – за маму и папу, дедушку и бабушку, за Колю и Лиду, за младшенького нашего Алешку.
Подпоясала пальто, висевшее на мне, словно с чужого плеча, вздохнула, еще раз, мельком увидев себя в зеркале, и надела теплые варежки. Ничего-ничего…Мы еще расцветем с Ленинградом. Я обязательно еще буду красивой. А седина на моих светлых волосах не так заметна. В конце концов, волосы можно и покрасить. Это исправить легко, в отличие от разбитого утратами сердца.
- Что ж, спасибо вам, Ольга Федоровна, за стихи, - промолвила я в сторону радио. – Вы, как всегда, правы – я ни за что не покину баррикад…
***Эрик
Огонь от взрыва был потушен, все пострадавшие отправлены на медицинских экипажах в госпиталь, который возглавлял Мариус. «Горячая у тебя сегодня смена, друг», - написал я ему в сообщении и попытался дозвониться Герде. Сейчас она должна находиться в театре на репетиции. Поскольку театр был не так уж и далеко отсюда, а взрыв вышел достаточно громким и сильным, меня не покидала мысль, что Герда могла испугаться. Мои звонки остались без ответа, и недолго думая, я поймал наемную повозку и направился к зданию театра в надежде найти там свою нитар, однако, там ее уже не было. Кто-то из одногруппников Герды заверил меня, что девушка с подругами отправилась к себе домой. Приехав к усадьбе ее родителей, я понял, что, кажется, снова ошибся, и этим вечером усадьба семейства Нортдайл пустовала – территорию двора освещали уличные кованые фонари, в то время как окна особняка были темны. Кажется, Герда упоминала, что родители вместе с близнецами куда-то этим вечером уедут. Только вот, где же сейчас сама Герда? Снова набрал ее координаты на кристаллофоне, и в этот раз, она приняла вызов.
- Эрик, я не могу сейчас говорить, - промолвила она вполголоса. - Мы с Мари и Эми находимся на Кленовой улице, где взорвался павильон.
- Что вы там делаете?
- У нас попросили помощи в расследовании этого несчастного случая, а для этого нам нужно было увидеть место взрыва, - поведала она мне.