Лирелии - цветы заката (СИ)

В небе по-прежнему зеркально отражался город, где беспроглядная тьма клубами разливалась по улицам, заполняя собой и отвоевывая все больше и больше пространства.
- Судя по вмятинам на крыльце и кое-где сломанным перилам, здесь шла борьба, - рассуждала Марьяна, разглядывая окружающую обстановку.
- Как думаете, эти черные туманные ленты – это магия? – поинтересовалась я мнением подруг.
- Думаю, что да, - выразила свою мысль Эмилия. – Неизвестная нам магия, несущая в себе энергетику ненависти. Будет теперь нам пища для размышлений – откуда эта магия взялась, кто и что является ее источником.
То-то мне было мало поводов задуматься, теперь появится еще один! Час от часу не легче!
- Думаю, что более ничего существенного мы здесь уже не увидим, - сказала я, и подруги со мной согласились.
Мы осмотрели территорию усадьбы, заваленную сугробами снега, а затем зашли в ныне пустующий особняк, ощерившийся неприглядной темнотой нежилых окон, но ничего особо приметного нам обнаружить не удалось. После этой усадьбы была еще одна, а потом - перемещение в портале в Восточную империю, после нее в Северную и уже оттуда мы попали в Западную империю. Не думала я, что окажусь на западе по такому грустному поводу. В Северной империи я была частым гостем, приходя через портал в гости к бабушке с дедом или папиному брату и его семье. В Восточной империи я бываю намного реже, чаще всего по приглашению Марьяны в усадьбе ее покойных родителей, где постоянно проживает ее брат Рейнар, а в Западной не была уже давно.
Год назад во время небольшого семейного круиза мы посещали одно из княжеств на западе Эсфира, и этот визит был весьма скорым. Я бы с превеликим удовольствием полюбовалась на зимние красоты княжества Зайран, известного своими извилистыми реками и душистыми полевыми травами, но увы, сейчас нам было не до любования природой. Здесь нас снова ожидало погружение в подпространство, где все, увиденное нами повторилось – все те же черные туманные ленты, устремившиеся в небо, где вместо облаков мы видели зеркальное отражение местности с неизменными клубами тьмы, поглощавшей улицы. Ну и конечно гул. Куда же без него? Сначала низкий, утробный, едва слышный, а потом постепенно нарастающий, пробуждающий в душе навязчивое чувство всеобъемлющей тревоги. Следы чуждой магии, отдающей ненавистью, мы связали с этим странным гулом.
Мне вспомнился тот день, когда я, собираясь на девичник к Эмилии, впервые услышала этот звук. По моим ощущениям, он шел со стороны моря. Это воспоминание не давало мне покоя, и, несмотря на то, что путешествие по порталам и подпространству отняло у меня львиную долю сил, я предложила подругам наведаться к берегу Сапфирового моря. Мне просто необходимо было знать, есть ли там следы чужеродной магии. А вот о своем самочувствии, которое уже и так было далеко от нормы, в тот момент я не думала. И снова подпространство встретило нас тревожным гулом, отражением города в небе, снегом, превратившимся в серый пепел, поднимающийся наверх, где над нами вместо неба висел перевернутый город, поглощенный тьмой. Теперь перед нами раскинулось застывшее, словно поставленное на паузу, море, и где-то там, далеко-далеко от берега, где ходят корабли, в потемневшее небо змейкой тянулся черный туман.
- Что-то мне от вида этого тумана уже тошнит, - подумала я вслух. – Причем тошнит во всех смыслах.
- Мне что-то тоже уже дурно, - промолвила бледная Марьяна, флегматично разглядывая горизонт. – Ясно как божий день – по всему Эсфиру кто-то наследил чужеродной и неизвестной нам магией, и мы ее чувствуем.
- Остается только вопрос, кто это делает и с какой целью, - рассуждала я. - И почему по всему Эсфиру исчезают маги. Для чего их похищают.
- А мне интересно происхождение этой магии и почему от нее так знатно разит ненавистью, - промолвила Эмилия. – Никогда не встречала такого, чтобы магия отдавала эмоциями. Странные вообще дела творятся нынче.
Решив продолжить наше обсуждение в материальном мире, мы покинули подпространство, и вот ту-то меня и поджидал сюрприз – голова моя закружилась так, что мне почудилось, будто весь мир завращался вокруг своей оси, и я кручусь вместе с ним. В глазах потемнело, появился шум в ушах, и, опустив взгляд на меховую муфту, в которой я прятала руки от мороза, увидела на светлом меху ярко-алые капли, похожие на ...
 
- Герда, у тебя кровь! Ой, что-то мне дурно, – послышался где-то рядом голос Марьяны, но ответить ей я не успела.
Меня настиг обморок. Кажется, так мой организм выразил свой протест против того марш-броска по порталам между империями и подпространствам, которые я ему закатила. Он был к этому не готов, он устал, работая на пределе, и я это чувствовала еще после Северной империи, но упорно игнорировала. Вот теперь и получай, как говорится…
  
Глава 18. Я не покину баррикад
 
Александра. Земля. Ленинград, 1942 год, январь.
Я вновь смотрю на себя в зеркало. Платиновые потускневшие волосы с седыми прядями покрывает теплый мамин пуховый платок. Зимнее пальто кажется большим на моем исхудалом, обессиленном и изможденном голодом теле. И как только в нем держится жизнь, за что она цепляется? Скупой луч холодного зимнего солнца на миг появился из-за облаков, и, скользнув мне по лицу, подсветил глаза. Кажется, это единственное, что во мне никак не изменилось. На худом, осунувшемся лице с заострившимися чертами, они по-прежнему упрямо горели зеленым огнем, как будто через них в этот мир кричала моя душа: «Я жива! Я еще жива! Мое сердце бьется!» Как и сердце моего родного Ленинграда. Денно и нощно - тук-тук, тук-тук, тук-тук… Мой город окружен. Обессилен. Изможден… Но не сломлен и не покорен.
Взгляд зацепился за календарь с березами, оставшийся висеть на стене с сорок первого года. На дворе стоял январь сорок второго, старый календарь по факту был уже не нужен, но эти числа на нем, обведенные в кружочки и затем зачеркнутые папиной рукой, сделали этот лист бумаги с картинкой особо дорогим. Мне все казалось поначалу, что вот еще вчера папа, в конце дня подойдя к календарю, с улыбкой зачеркивал обведенное утром сегодня в кружочек число. «Вот еще один день прошел…», - часто приговаривал он при этом.
Вот еще один день прошел. Еще один мой день без всех вас, кто был мне так дорог. Без мамы, папы, шутника Николеньки и нашего солнышка Алешки. Без бабушки с дедом. Без хохотушки Лиды.
Первым смерть забрала бабушку с дедом. Их деревню оккупировали немцы, и лишь спустя два месяца, мы узнали, что их расстреляли, а дом сожгли. Потом пришла похоронка на Николеньку. Он служил на границе и погиб в первые же дни войны. Так и остался мой старший ясноглазый братик лежать на чужбине. В чужой земле под неродным небом… Вместе с похоронкой на его имя в нашу семью пришло горе, и с того дня оно словно поселилось навеки в нашей квартире. Едва мы оправились после его гибели, как нам пришла новая похоронка. На этот раз с именем папы. Наш глава семьи, наше сильное плечо, наша опора. В тот миг, глядя на дрожащие мамины руки, державшие похоронку, я вдруг осознала, что мой мир окончательно рухнул, и для нашей семьи закончилась целая эпоха, символом которой были папа с Колей. Наши старшие мужчины… Жизнь ударила нас, поставив на колени. Смерть играла похоронками в лото, и, теперь, стоило мне увидеть почтальона, я забывала, как дышать.
В один из дней мама вместе с Лидой собрались к проруби за водой, пока на улицах было относительно тихо. Я осталась дома с Алешей, болеющим гриппом. Ставший привычным для нас звук метронома, вдруг начал стремительно ускоряться, что означало скорый артобстрел города. Я подбежала к окну, надеясь увидеть там маму и Лиду. В эту минуту мое сердце будто застыло на миг, чтобы потом забиться так, словно оно хотело выскочить из груди и обогнать метроном. Но было и еще кое-что… Одновременно с метрономом, послышался низкий, утробный гул, шедший, словно отовсюду, природу которого я затруднялась определить. Этот звук к чувству тревоги примешивал ощущение подступающей паники и парализующего ужаса, хотя, быстрый метроном всегда неизменно заставлял меня ощущать прилив страха. Мамы с Лидой во дворе видно не было…