Витязь в кошачьей шкуре (СИ)

Депрессия, страдания. Он так проживет всю жизнь в этом, как его, Вертлюжине, и помрет котом, и никто об этом не узнает. Что он человек! А его чувства… может он засунуть эти чувства туда, откуда пышной пальмой прорастает хвост.
Сколько ни уговаривай себя: «Это сон, это просто сон…» — фиг проснешься.
  
Глава 6
 
Разбудил Василия петух.
Он кудахтал, вышагивая по подоконнику растворенного окна. Маршировал, выкидывая вперед когтистые желтые лапы со шпорами. Тряс шелковой бородушкой и многоцветным хвостом. И с любопытством взирал на Василия то левым глазом, то правым.
И убедившись, что тот проснулся, выпрыгнул в окно.
Василий полез следом. И завис пузом на подоконнике, хотя до земли было всего ничего. Широко зевнул.
Утро было прохладным, бодрящим и солнечным, как и положено августовскому утру в деревне. Луша перебирала голубой мотоцикл. Золотистый августовский туман, рассеиваясь, медленно убредал со двора. Начинало пригревать солнце.
Холимый саженец Севериныча в огороде вырос на полголовы и радостно звенел серебряными и золотыми листьями. Помидоры не звенели, зато плоды на них округлились и призывно пламенели, подсказывая, что их пора сорвать.
Василий почувствовал, что живот подвело от голода, и вернулся к мискам на кухне. Вчерашняя каша заветрилась. И он вспрыгнул на припечек, чтобы проинспектировать горшки. И разумеется, своротил.
На грохот прибежали все: Севериныч, Луша и петух. Кочет первым же делом стал клевать из Васиной миски. А детектив и староста устраняли безобразие.
— А мужчину первым делом накормить надобно! — назидательно ворчал доможил. — А не за технику свою с утра хвататься. Тем более что она и так на ходу.
Луша громко фыркнула и наложила баюну еды. Неплохой был борщик, Василий оценил.
Севериныч ушел сквозь стену. Прокричал:
— Луша-а! Зайди после завтрака в самоуправу!
— Угу, — она повозила в тарелке ложкой, расписанной под хохлому. И вздохнула.
— Вот. Изучи.
Серенькая папка, трепеща завязками, перелетела Луше в руки. Девушка заглянула внутрь:
— Марфа?
— Марфа.
— С молодильной вишней?
— С нею. Разберись и доложи.
— Так я уже разбиралась. Служебного волка взять разрешите? — Луша огромными глазами взглянула на начальство. — И засаду нужно делать.
— Разрешаю, — начальство небрежно махнуло рукой, от чего в служебных папках сделался трепет и чернильницы застучали крышками. — И баюна возьми. Пущай вникает.
— Есть! — Луша щелкнула каблуками. — Можно идти?
— Иди, — Севериныч огладил бороду. — Рапорты составлять будешь за двоих. Пис а ть он вряд ли умеет.
Василий так и не понял, наезд это или намек. Хотел запротестовать, мол, грамотный, но издал лишь горловое мурлыканье. Севериныч зевнул.
— Я на огород. А ты мне пока о ворюгах, что Василия гнобили, сведенья представь.
— Сделаю.
И Луша, развернувшись по уставу, вышла.
Весь день Василия не тревожили. Он только ел и спал и пробудился по холодку, когда солнце еще не цепляло верхушки сосен на окоеме, но уже было близко к этому. И стало как яблочко: оранжевое, наливное, — прежде чем укатиться за холмогорье дальнего леса.
Луша легонько тормошила Василия:
— Пора!
Баюн полагал, что они опять поедут на мотоцикле — очень ему езда в коляске понравилась. Вроде и транспорт, а ветер в лицо и лесом пахнет (не считая фиалок). Но ошибся.
Это до рынка было далеко и в другую сторону. А до околицы Вертлюжина, где стояла Марфина изба — пять минут кошачьего неспешного шага.
Василий все нервно поглядывал наверх, опасаясь атаки с воздуха, готовый нырнуть в ближайшие кусты. Но небо было спокойным и синим, медленно ударяющим в розовое.
— Бабку Марфу лучше вечером ловить, — объяснила Луша, поправляя подмышкой кувшин-горлач. — Днем она на огороде. И еще разбери, на каком. А там полуденницы. Пока искать будешь, зажаришься в край.
Баюн шумно фыркнул. Он знал о полуденницах из фильмов, игрушек и книг. Но не сильно в их существование верил. Что за блажь объяснять солнечный или тепловой удар на поле, лишенном тени, наличием потусторонних сил? Даже красивых, в венках и рябиновых бусах.
 
Но молчал. Все равно по-человечески сказать ничего не мог. Зато очень громко думал о девичьих ножках от ушей.
Так громко думал, что и стучаться не пришлось. Оконце растворилось, отразив стеклом закатное солнце, и высунулась бабуля божий одуванчик с румянцем на морщинистых щечках, мышиными косками, торчащими из-под платка, и хитрыми прищуренными глазами.
— Вы ко мне что ли?
Луша поставила на подоконник рядом с бабкой свой кувшин:
— К вам.
— Ну, заходите тогда. Только ноги вытирайте.
В избе Луша, откинув скатерку, пристроила на углу стола папку с протоколом и стала заполнять «шапку», официально интересуясь старухиными фамилией и именем, хотя ясно было, что они давно знакомы.
Старушка махнула тряпицей по столу:
— Ты чего на угол села? Семь лет замужней не бывать!
— А я и не собираюсь. Так какой у вас точный адрес, говорите?
— Так выйди и глянь, нумер там. Навыдумывают нешто… И вот чиво все пишешь и пишешь? — Марфа подперла сухонькой лапкой щеку. — Весь городишко знает, какая вишня у меня растет. У всех яблоки молодильные, а вишня так у меня одной. Ну, у Севериныча еще. Так то отросток от моей.
Луша обмакнула перо в чернильницу и сердито сдула приставшую к нему муху, успевшую утонуть в чернилах.
«Эх, дикие они люди здесь, — подумал Василий с тоской. — Насколько гелевой ручкой писать удобнее. А лучше так ваще на компе набрать».
А Луша уже строчила вслед за старушкиной скороговоркой.
— … И вот повадилась зараза какая-то вишни жрать. Да ладно бы только вишни. Вон, гляди! Листья оборваны, кора подрана на шматы, косточками наплювано вокруг. А следов никаких.
— Так может птица склевала?
— И кору подрала?
— Когтями.
Старушенция громко зафыркала.
— Пойду служебного волка приведу, — вздохнула участковый детектив. — Пусть берет след.
Тут Василия аж передернуло. В прошлой жизни он вполне лояльно относился к большим собакам и, возможно, даже волкам. Но сделавшись котом?
Баюн вцепился когтями в лавку и замотал башкой, категорически отказываясь за Лушей следовать. Та фыркнула. Старушка скептически поджала губы.
А Василий встал передними лапами на подоконник, стараясь рассмотреть пострадавшее дерево. В отличие от саженца Севериныча, вишня поражала размерами, высотой и пышностью. И это несмотря на то, что росла далеко на поле, за оградой. А вблизи глянешь — так небось и шапка спадет.
Листья шевелил, позванивал ими ветер.
Василий испытал иррациональное желание рассмотреть дерево вблизи, чтобы совсем вблизи, чтобы пощупать, не обман ли зрения. Во-первых, листья на ней были золотыми. Цветом, по крайней мере. Во-вторых, одной стороной кроны вишня цвела, а второй плодоносила.
Справа от Василия в пышной кипенной цветени гудели пчелы, слева наливались бордовым блестящие ягоды. Так и хотелось сорвать и съесть, ну прямо с дерева, и не гляди, что ты кот.
Прижмурившись, баюн вгляделся пристальней и увидел белые царапины на стволе, прореженную, потрепанную крону. Опавших листьев среди жиденькой травы у ствола заметно не было — то ли злоумышленник унес золотишко, то ли экономная старушонка подобрала.
Ограждать надо ценное имущество, подумал Василий, сигнализацию вешать, камеры ставить… И поправился на эпоху: магические.
Показалась Луша с серым волком на поводке. Он бежал сосредоточенно, приблизив нос к земле, и толстый хвост-полено бил по поджарым серым бокам. Выглядела зверюга внушительно, и баюн еще раз порадовался, что сидит в избе, в относительной безопасности. Если, конечно, легкомысленной Лушке — тут Вася был полностью согласен с Северинычем — не взбредет в голову завести волка внутрь. Марфу обнюхать, например. Чтобы следствие не путала.