Витязь в кошачьей шкуре (СИ)
Сардельку Василий на нервах и с голодухи все-таки доел. Вроде не отравленная была.
Земля дрогнула под тяжелыми мужскими шагами. Корзину со всеми ее щелями накрыла тень. И красивый баритон изронил:
— Матерый баюн.
— Я его первая поймала! Посиди пока на корзине!
Бабка зашарила под бревном и вытащила спрятанную в густой лохматой траве метлу. А вместо нее подсунула хворост и остатки трапезы, кое-как увязанные в платок.
— Подмогни!
Вместе с неизвестным, одетым в черное — больше расстроенный Василий сквозь щели разглядеть не смог, — бабка перевернула корзину и прикрутила крышку прежде, чем баюн рванулся наружу. Поднатужась, они подвесили узилище с котофеем на ручку вздрагивающей метлы. Бабка уселась верхом и стукнула каблуком о каблук.
Метла взлетела. Чернавец, распахнув плащ, словно ворон крылья, взметнулся следом.
Василий заверещал, видя, как земля уходит из-под ног. Вернее, из под дна корзины.
— Не вздумай запеть! — предупредила вредная бабка. — Уроню — костей не соберешь.
А корзина — это тебе не переноска. Она топорщилась прутьями, впиваясь в самые деликатные места. Но сильнее всего была ранена Васина гордость.
А еще его отчаянно тошнило от качки. И не важно, что в желудке, кроме сардельки, ничего не было. Тут уж точно не до песен.
Летели они плохо, но недолго.
Внизу мелькали верхушки деревьев. Василий жмурился и в панике вцеплялся в прутья. Чуть когти себе не сломал. А что было бы, если бы проломилось дно?
Приземлились они в каком-то зловещем месте.
Вокруг млел в зное пышный август, а в лесу этом творилась мертвежуть. Голые черные деревья, желтая и черная плесень на них, белесое небо наверху — вот и все цвета. Голодно, холодно, неприютно.
А еще черепа на кольях, обращенных наружу огромного, утоптанного двора. Какие звериные, а какие человечьи. Часть черепов пожелтела и покрылась плесенью от старости, часть была чистенькой, вот только что вываренной в кипятке.
Мерзко, когда бабка — людоедка, чудовище с мокшанских болот. А если котоедка? Пропадать тебе, Василий, ни за что…
Баюн даже всплакнул бы от жалости к себе, но любопытство пересилило. И он сквозь щель корзины выглянул наружу.
Главным во двор выпячивался терем. Или хоромы. Высокие, из неохватных бревен. Пять окошек в кружеве ставенок и наличников находились на высоте двух человеческих ростов.
Иногда под хоромами раздавалось копошение и выглядывала когтистая куриная лапа. И остро и кисло воняло куриным пометом.
Конечно, в хоромы баюна не пустили.
Для проживания определили тот самый пустой, утоптанный двор — взлетную площадку для метел. Без разговоров приковали цепью к толстенному, глубоко врытому в землю столбу — на столбе были отметины от цепи и кровь. Рядом оставили миску с костями и миску с водой. Живи как знаешь. Хоть накручивай тяжеленную цепь на столб, хоть раскручивай, хоть ходи по ней — все одно сказка страшная. Других не написали.
Еще можно плакать и петь — только шепотом. Споешь громче — в окно добротного терема полетит сапог с железной оковкой по носу и набойками, оставит в шерсти на боку подпалины, вонь горящего волоса и лютую боль.
Раны заживали почти сразу, но шерсть оставалась плешивой, и больно было жесть как.
Василий старался не конфликтовать. И истерики бабкиной помощницы Гули Гулишны выслушивал терпеливо, подобрав под себя передние лапы и покаянно свесив башку.
— Навязался аспид, — гуторила девка, шмякая под нос баюну миску с остатками каши, рыбными костями и прочей всякой дрянью. — Мало мне клети мести, баню топить, мокриц ейных и жаб мыть. Тебя еще, проглота, обихаживай. Сидишь тут кум королю песенки мурлычешь, а вся работа на мне!
Пока старуха не видела, Гулишна даже пыталась оттоптать Василию хвост, но Яга заметила, и непотребства прекратились. Даже еда получше стала, хотя, Василий все одно был уверен, в этом доме лучше свиней кормят, чем его.
И крыши над головой никакой. (Спасибо, хоть дождя в этом мертвом лесу тоже нет.) И цепь с ошейником всю шею стерла, и хвост по грязи волочится… А… грязи тоже нет. Утоптанная до каменной звонкости земля. И песка немного. Ровно нужду справить и прикопать, зайдя за столб, чтобы хоть так создать видимость уединения.
Сидеть на цепи гордому Василию было обидно, противно, мерзко. И быть у всех на виду в этом своем положении. И даже не быть в состоянии хотя бы Гулишне рассказать, что он не кот.
Вот и торчал, и пялился по сторонам, изучая временное свое пристанище.
По углам обширного, как стадион, двора имелись в изобилии хозяйственные постройки с продухами: из таких же могучих бревен, что и терем, и с воротами, которые не пробьешь тараном. И стояли кучерявые от резьбы беседки. Там парни подозрительного облика в кафтанах и заломленных шапках играли на деньги в азартные игры с гостями, коих было тут немереное количество.
Гости были непростого рода. Все больше одетые по-богатому, в рытом бархате, изукрашенном самоцветными каменьями и золотой канителью, в сафьяновых сапогах с загнутыми носами, с высокими золочеными воротниками-козырями и меховыми шапками: бобровыми, собольими, куньими и неведомых зверушек.
От предложения Гулишны проигравших съесть баюн пришел в ужас. Это во-первых, из драгоценной одежи таких вытереби и вытряси, а он когтями и простую рыбку очистить не смог. Ну и вообще, он что, людоед какой-то?
Нет, такого не может быть!
Это он наклюкался вчера на корпоративе до синих ежей и заснул, и снится ему теперь всякая сказочная муть. Надо глаза пошире распахнуть — тогда проснется! Но кошачьи глаза и так едва не вываливались из орбит, а сон и не думал заканчиваться.
От нервов Василий стал вылизываться, начиная с задней правой ноги и закончив мордочкой. Тут приходилось облизывать переднюю лапу и умываться ею, протирать глаза, баки и за ушами. Потом еще когтями шерсть расчесал. Полегчало.
Убедить себя, что многие попаданцы так вот отчаянно начинают, а потом становятся боярами и даже императорами, Василий не смог. Да и бабка Яга не дала. Оказалось, на сардельку она его заманивала не просто так.
Солнце уже висело, набрякая кровью, на острых верхушках окружающих двор осин, когда цепь сменили на кожаный поводок. А у носа баюна заболталась половинка сардельки на веревочке. Василий гордо отвернулся всей тушей.
— Ты мордой-то не крути, — прошамкала бабка. — Слушай сюда.
И что поделать? Василию пришлось себе признаться, что трус. Что всего боится. Бабку с метлой боится, и что останется голодным, боится. И щучьих голов с зубами. А о том, чтобы есть неприготовленную рыбу или мышей — да его от одной мысли выворачивало!
И он, беспросветный трус, за половинку сардельки в день вместе с бабкой и ее подельником обкрадывал чужие богатые дома. Стал домушником. Фу, какой стыд!
Схема была проста, как с куста.
Тушку Василия подбрасывали на порог, он умильно мурлыкал. Его впускали. Котиков любят все. Котикам доверяют. А он запевал несчастных обитателей на долгий сон. И пока они спали, бабка с подельниками выносила из дома все ценное. А вернее, все, что не приколочено. Иногда даже какие-то особенные артефакты, как баюн понял из разговоров. Василия воры не стеснялись.
Могли и в форточку запихнуть, если хозяева не открывали. Всю шерсть на боках не сожгли, так стерли.
Утром Василий получал в награду вторую половину сардельки и с урчанием жрал, бурчанием живота и утробными звуками заглушая все более острые муки совести.
Обнесли несколько домов. (Василию было противно, но что он мог сделать?)
И скололись на царевне.
Представьте, лес, непроходимый, темный. Ночь ворочает тучами и облаками. Ни луны, ни звездочки. Болотом пахнет. И по ночной дороге посреди леса этого, чащобы дремучей, летит запряженная дюжиной вороных карета. И ни корни, протянутые через дорогу, ни буераки ей не указ. Неслась-неслась и на перекрестке остановилась. Кучер остался сидеть на козлах. Лакеи, как зомби, продолжали стоять на запятках, и подножки никто не спускал. Но дверца отворилась настежь, и какая-то баба в широких юбках выплеснула на дорогу одно деревянное ведро, а после второе.