Конторщица-2 (СИ)

Не знаю, сколько ему осталось, но и для него и, главное, для Светки — это время должно стать самым лучшим. Света должна запомнить отца именно таким. Живым, активным, родным.
Римма Марковна как заботливая наседка твердой рукой рулила всем хозяйством, пекла шарлотки, пироги и булочки, делала свою чудесную рыбу-фиш и прочие рататуи. 
В общем, всем здесь было уютно. Кроме меня. Я же чувствовала себя чужеродным элементом, эдаким вруном-Лжедмитрием. Поэтому и рвалась обратно на Ворошилова. А всё из-за моей неосмотрительности и глупости. 
В общем, всё получилось так: я сидела и допечатывала последние страницы протокола, как внезапно, прямо посреди рабочего дня, вернулся Валеев. Забыл рецепт лекарства, а без рецепта не отпускают. И, соответственно, засек меня за работой.
— Работаете? — спросил он, роясь в папке с бумагами, где он в том числе хранил и рецепты лекарств.
— Угу, — промямлила я, покраснела и дернулась.
Видимо, или этот мой жест показался Валееву подозрительным, или так сошлись планеты, но он подошел и начал бесцеремонно заглядывать в бумаги. Я принялась судорожно собирать листы. Несколько оригиналов слетело и упало на пол. Валеев нагнулся и поднял их. Я хотела отобрать, но он не дал, начал читать.
— Я правильно понимаю, это — компромат на N, который сейчас сидит там? — Валеев махнул рукой куда-то в сторону потолка.
— Отдайте, — сказала я жестко и опять попыталась отобрать.
— Как эти материалы попали к вам, Лидия Степановна? Что это вы с ними делаете?
В общем Валеев вцепился в меня, как клещ. Под таким напором, пришлось сознаться, что комиссия ищет эти две папки, что закрыли Ивана Аркадьевича и единственная возможность спасти его — поменять текст на нейтральный. Текст я сочинила, оригиналы спрячу. Листы почти допечатала и завтра передам верному человеку, чтобы их вернули на место.
Валеев слушал меня крайне внимательно и его лицо всё больше и больше вытягивалось. Наконец, он сказал глухим голосом:
— Лидия Степановна, извините, у вас мозг есть?
Я вытаращилась. Так он со мной еще никогда не общался.
— Как можно было додуматься печатать это на своей личной машинке?! — скрипнул зубами Валеев, — Вы разве не знаете, что все пишущие машинки на учёте в КГБ, и их почерк хорошо известен?! А вы печатали и на своей рабочей, и на домашней. То есть все нити — сразу к вам! Вы это хоть понимаете?!
Я не знала, что и сказать. Ну, не знала я! Откуда мне, жившей в эпоху компьютеров, это было знать?
— Вы понимаете, своими глупыми мозгами, что первое, что они бы сделали — это сравнили бы листы с текстом между собой! И, кстати, вы разве не видите, что бумага на титульных листах протоколов, которые вы не стали менять из-за печатей, отличается от тех, что напечатали вы, — и по качеству, и вообще! И это видно даже невооруженным глазом! 
— Я планировала их состарить, прогладив утюгом, — пискнула я, внутренне холодея от осознания того, чем бы это могло окончиться.
— И эту женщину я считал эталоном разумности и планировал оставить ей свою дочь! — заиграл желваками Валеев, побледнел и вдруг схватился за сердце. — У меня в правом ящике желтый пузырек! Быстро!
Я бросилась в кабинет Валеева. Торопливо нашла нужное лекарство и прибежала обратно. Валеев, дрожащими руками начал высыпать таблетки.
— А воды? — зыркнул на меня он и я кинулась на кухню за водой.
В общем, Валеев сказал, что что-то придумает. У него был какой-то нужный человек, который мог помочь с «почерком» машинки. Бумагу подобрать было не сложно. Перепечатать — тоже. В общем, документы у меня отобрали, велели сидеть и ждать. Валеев уехал, а я осталась метаться из угла в угол.
С тех пор Валеев стал относиться ко мне по-другому. Нет, всё также внимательно, вежливо, но уже без того восторга, как было раньше. Бедная Римма Марковна никак не могла понять, что происходит, и еще больше суетилась. В доме постепенно нарастало напряжение. Потому я и не хотела больше здесь оставаться ни на минуту.
 
Сегодня Валеев привез переделанные протоколы. Молча сунул мне их и ушел к себе в кабинет. А я начала собираться на Ворошилова. Машинально пихала в сумку все как попало, а руки почему-то дрожали. Ну, не привыкла я быть такой дурой. А ведь лоханулась как! Реально Валеев прав. 
Я корила себя, на все сто. И когда Римма Марковна сунулась спросить меня, что происходит — я так рявкнула на нее, что она испуганно упорхнула обратно на кухню.
В общем, ушла я не очень мирно. Хорошо хоть Валеев не вышел попрощаться. Да и фиг с ним. У меня и так дел полно. Нужно еще с газетой решать что-то. Но это будет завтра.
Я вернулась в квартиру на Ворошилова, включила свет, бросила сумку, расслабленно опустилась на стул на кухне и выдохнула. Вот и всё. Я — свободна!
И чтоб мне кто не говорил, а свобода — это самое лучшее, что может произойти с человеком! Улыбка мимоходом появилась у меня на лице.
— Кра-со-та! — от переизбытка чувств воскликнула я.
Ответом мне был звон стекла. Я вздрогнула и посмотрела — кто-то бросил мне в окно огромный булыжник.
  
Глава 33
 
Утром я заскочила на квартиру Валеева, отдала Римме Марковне ее кофту и заодно позавтракала. После я планировала бежать в поликлинику закрывать больничный. 
Провожая меня, Римма Марковна предусмотрительно посоветовала:
— Будешь там бегать, Лида, — пообедать хоть не забудь. Там, в переходе из поликлиники к больнице, есть столовая-буфет для врачей и интернов. И там их очень даже хорошо кормят, практически за полкопейки. 
Я кивнула, запоминая.
— Туда зайдешь, если спросят, скажи, что ты — практикантка из медучилища. Они обычно не проверяют, но для порядка сказать надо, — заговорщицки улыбнулась Римма Марковна. — Это не то, что я не могу тебе с собой пирожков дать, но горяченький супчик для желудка каждый день кушать надо. 
Я клятвенно пообещала, что обязательно зайду и обязательно возьму супчик. От пирожков с собой предусмотрительно отказалась.
Римма Марковна моими заверениями вполне удовлетворилась, и я ускакала в поликлинику.
Я уже и забыла строгость медицинской системы в это время. В общем, набегалась я туда-сюда капитально, осталось совсем немного, последние штрихи, и тут я ощутила, что готова сейчас сожрать слона. И здесь совет Риммы Марковны очень пригодился. 
Эх, если б я знала, чем всё обернется…
Но буду по порядку.
Стою, я, значит, в очереди к кассе, нагребла полный поднос еды (и супчик тоже!) и тут какой-то сухонький сморщенный старичок подходит такой и говорит мне с удивлением: 
— Лида Скобелева? 
— Здравствуйте, — кивнула я и уточнила. — Мы знакомы?
— Ну а как же! — расцвел улыбкой дедок. — Вы же у меня дважды лечение проходили, я профессор Вайсфельд, забыли разве?
Я похлопала глазами.
— Ладно, давайте знакомиться заново, — снисходительно усмехнулся профессор Вайсфельд. — Позвольте представиться — Яков Давидович Вайсфельд, профессор, заведующий общепсихиатрическим отделением № 2.
Я зависла.
— Надеюсь, вы же не будете возражать, если мы сядем за один столик? — сказал Вайсфельд непреклонным тоном. — У меня есть ряд вопросов касаемо вашего психического здоровья после моего лечения. 
Как раз подошла моя очередь расплачиваться, поэтому я машинально кивнула. Да и у меня есть ряд вопросов к милейшему профессору (кто бы подумал, что Лидочку в дурке аж целый профессор лечил! Причем дважды!).
Мы уселись за столик в углу и приступили к еде.
— Расскажите, Лида, как у вас сейчас обстоят дела? — начал профессор, когда мы покончили с супчиком и перешли ко второму.
— Нормально, — дипломатично ответила я и отпила компот (он тут оказался вкусным, впрочем, как и вся остальная еда).
— Нет-нет-нет! Меня такой ответ категорически не устраивает! — возмутился Вайсфельд и с удвоенной агрессией начал пилить отбивную. — Кстати, мой аспирант Саша Каценеленбоген как раз пишет кандидатскую на эту тему. Жаль, что он сейчас уехал на конференцию в Новосибирск, да и сам изрядный шалопай, но тема очень актуальная. Так вот, мой первый конкретный вопрос — вы сейчас голоса в голове так и продолжаете слышать?