Конторщица-2 (СИ)

— Ну, наконец-то! — хмуро отметила мое появление лидочкина мама, когда я вошла во двор. — Долго же ты пропадала.
— Не могла раньше, — я с облегчением опустила тяжеленные сумки на землю.
— К родной матери и не могла она! — нахмурилась та и перелила воду из ведра в большую бочку.
— Я в институт поступила, в педагогический, к экзаменам готовиться надо было, — попыталась оправдаться я.
— Лучше бы внуков рожала, — буркнула лидочкина мать, с грохотом отставила ведро и хмуро добавила, — Молоко в крынке на веранде, хлеб знаешь где, каша на плите, сама грей. 
— А где отец?
— Стадо погнал, сегодня наша очередь, — проворчала мать, переобуваясь в глубокие калоши. — Ты чего тут как пень встала?
— Я вам подарки привезла.., — начала я, указывая на раздутые сумки.
— Потом подарки-шмодарки, — сердито отмахнулась она, перевязывая старый замызганный фартук, — сейчас огород вон поливать надо, пока солнце не так шпарит. Поешь и приходи давай быстрее — полоть будем.
Я вздохнула. Если бы не странная фотография — в жизнь бы сюда не приехала. Вот разузнаю все и больше ноги моей здесь не будет…
— Да тяпку бери с красной ручкой! Отец вчера наточил, — крикнула из-за тына мать. 
Я мысленно застонала.
Солнце шкварило как на Антильских островах, с той лишь разницей, что там ты загораешь добровольно, на уютном шезлонге у синего моря, а здесь жопой кверху и с орудием труда в мозолистых руках. Я злобно вонзила тяпку в заросли пырейника, заодно опять подрезав куст картошки. Твою ж мать! Воровато оглянувшись, не видит ли кто, я воткнула срубленный куст обратно и аккуратненько прилепила черноземом — до вечера как-то продержится, а там я свалю отсюда и пофиг. Таких результатов моей неосмотрительной жопорукости образовалось уже с небольшую плантацию, ну, что тут поделаешь — не ботаник я, отнюдь не ботаник!
— Лидка! — звонкий голос хлестнул сзади, и я чуть не подпрыгнула, почти застуканная на месте преступления. — Скобелева!
Я осторожно обернулась, утирая едкий пот со лба грязными руками — на меже стояла изрядно побитая жизнью то ли бабенка, то ли очень немолодая девушка, в платке, линялом халате и синих трениках с пузырями на коленях. В руках она держала цепь, на другом конце которой была однорогая коза с бородой и огромным волосатым выменем.
— Привет! — разулыбалась немолодая девушка, сверкнув металлическим зубом, и предупредительно дернула цепь, чтобы коза прекратила жрать какие-то сельскохозяйственные культуры, — тыщу лет тебя не видела. Ты как там? В городе, говорят, живешь?
Пока я соображала, кто это и что мне нужно ответить, она продолжила, скороговоркой:
— Ты слышала, Райка опять родила. И опять двойню. Пашка ее чуть не охренел, так ругался. А Зинка замуж вышла, за Кольку, с Чесноковки который. А Ванька…
Поток информации хлынул могучим массивом в мой мозг, трафик переполнился, и я успевала лишь растерянно хлопать глазами.
— Так ты идешь? — нетерпеливо вдруг повторила она, звякнув цепью.
Очевидно, из-за столь мощного перегруза мой мозг подзавис и часть информации ушло «в молоко».
— Куда? — осторожно уточнила я, пытаясь выйти из транса.
— Так я ж говорю! — разразилась новым монологом немолодая девушка, — В школу же! Встреча одноклассников у нас сегодня. Забыла, что ли? Мы же в прошлом году еще договорились, что соберемся. Так ты идешь?
Капец! 
Заслуженная девушка со следами трудной судьбы на лице, оказалась Лидочкиной одноклассницей! А выглядит лет на десять старше. А то и на все пятнадцать. Женщины здесь быстро стареют. 
Фух, что-то я аж расстроилась. Не хочу также.
Но сходить надо бы. Во-первых, просто любопытно, во-вторых, лучше уж в школе потусоваться, чем огород полоть и с лидочкиной матерью общаться, а, в-третьих, если я не пойду без причины — меня не поймут, а нужно же здесь жить дальше. 
— Конечно пойду, — скривилась я, случайно коснувшись кровавой мозоли на ладони.
— А что наденешь? — внезапно заинтересовалась моя собеседница, с легкой тревогой в голосе.
 
— А есть разница? — удивилась я.
— Ну, конечно! — взволнованно затараторила немолодая девушка, — Не можем же мы в одинаковых платьях прийти.
Капец. Оказывается, дресс-код тут посерьезнее, чем на каком-нибудь торжественном приеме в честь платинового юбилея королевы в Букингемском дворце. 
В результате сложных переговоров, немолодая девушка (которую, как выяснилось, зовут Татьяна) пообещала принести мне одно из своих парадных платьев, решительно забраковав мой незамысловатый лук из джинсов и рубашки.
Татьяна не подвела и притащила увесистый тючок в дом Скобелевых.
— Сама погладишь, — заявила она, перекинулась парой слов с лидочкиной матерью и упорхнула собираться. 
Я вернулась в комнату и развернула сверток, оттуда вывалилось изрядно мятое, лиловое, блестящее платье, обильно украшенное вышивкой, воланами, рюшами и какими-то чудовищными помпончиками. Мне стало тоскливо и остро захотелось обратно полоть огород.
Дверку рыжеватого шкафа, обклеенного овальными наклейками с девушками, украшало большое зеркало, с чуть облупившейся амальгамой. Я подошла ближе — на меня смотрела всё та же Лидочка Горшкова, правда неплохо так постройневшая, с нормальной прической и бровями. Я приложила блестящее платье к себе, глянула в зеркало и расхохоталась.
Тьфу, ты.
В общем, в результате я отправилась на встречу одноклассников в джинсах.
Школа деревни Красный Маяк находилась в небольшом одноэтажном здании, вытянутом буквой «Г» и напоминающим больше амбулаторию, чем общеобразовательное заведение. Клумба перед входом была густо засажена бархатцами, весь школьный двор утопал в яблонях-антоновках, а у забора в зарослях мясистых лопухов и глухой крапивы снисходительно паслись пресыщенные козы. В глубине двора торчали две старых теплицы и кочегарка красного кирпича.
Я вошла в дверь, над которой полыхала многообещающая надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!», и осмотрелась. Нас собралось немного, примерно с десяток. Как оказалось, потом, это была встреча не только лидочкиного класса, а еще одноклассников на год старше и на год младше. Классы здесь были крайне малочисленными, к примеру, в Лидочкином — училось четверо. 
Встречей рулила пожилая учительница, с неожиданно традиционным именем Марьиванна. Она была классным руководителем и заодно вела почти все гуманитарные предметы в школе. 
Аниматором Марьиванна оказалась понимающим, так что после очень краткого и поспешного торжественного приветствия, вялого чтения стихов и порций ахов-вздохов, мы облегченно вручили ей гладиолусы, под старенький баян недружным хором исполнили песню «Вместе весело шагать» (и потом еще какую-то, про картошку), и, с чувством выполненного долга, наконец-то, сели пить чай с домашним пирогом.
В той, прошлой жизни, посещение встречи одноклассников по размаху и масштабу было сродни Королевскому Уимблдону, если не больше. Помню, все выделывались, как умели, демонстрируя пренебрежение к менее успешным одноклассникам, особо выделяя, если кто постарел, потолстел, не смог сделать карьеру и все такое. Здесь же было простенько и душевно: собрались, тихо повспоминали разные истории из школьной жизни, где-то посмеялись, где-то погрустили, но успехами не мерялись. Даже на мои джинсы ничего не сказали.
В общем, понравилось.
Марьиванна была из той, старой, породы советского учителя-интеллигента на селе. Она разговаривала исключительно на языке Горького, Паустовского и Державина (ага, все эти «ветр», «глас», «вострепещут»…). И, соответственно, ожидала от окружающих того же. В ее присутствии селяне не матерились, старались обильно не дышать чесноком и перегаром, и здоровались всегда уважительно первыми.
В общем, пока лидочкины одноклассники старательно исполняли песни под баян, я решила выяснить, в чем суть конфликта между переводчиками при разных художественных переводах Бальмонта.