Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
Только обустроились кое-как в этом «орлином гнезде», тут как засверкает внизу! Смотрим: с левой стороны к кишлаку бронегруппа приближается. Штук десять бэтээров идут уступом и шпарят непрестанно из обоих пулеметов и из бойниц. А кишлачок-то наш идиллический засверкал весь вспышками, как гирлянда елочная. Из всех дувалов в ответ лупят. При этом ни одного человека не видно. Просто сюр какой-то… Вдобавок звуки от выстрелов доносятся чуть позже, чем сами вспышки, то есть звук боя получается отдельно от «изображения». Нереальное зрелище — просто как в кино себя чувствовал. А как еще? Из «РПК» моего стрелять смысла нет. В кого? Гранату бросить — не долетит, взорвется раньше. Да и куда она попадет, хрен знает. А если в своих?
Слава богу, у обитателей этого идиллического кишлака гранатометов, видно, не оказалось. Или пожадничали. Так или иначе, пробились бэтээры через кишлак и скрылись из виду. Чего уж им там надо было, — так и осталось для меня загадкой. Хотя недолго-то я над ней и раздумывал. К тому времени уж привык особо на боевых не задумываться, что к чему да почему. Что надо — объяснят. А остальное, значит, и не надо.
И вот бэтээры наши уехали, а кишлак опять погрузился в свою пасторальную благость. Как будто и не было ничего, померещилось. Но картина еще минуту назад такого мирного и сонного селения, плюющегося из всех щелей огнем, засела в голове прочно. И теперь нет-нет да и напоминала о себе предательской мыслью, что теперь-то внизу мы, а очередной сонный кишлак — вон он, в паре сотен метров впереди… Только вот эту «батальную картину» придется уже не сверху рассматривать, а изнутри.
Ротный ставит взводным задачу, кто куда направляется — к каким дувалам. Взводные назначают группы прикрытия и досмотра. Ну, начали…
«Золотая осень» в полном разгаре. Солнышко ласково светит, листочки на деревьях шелестят — где зеленые, а где уже и пожухлые. Красота! То тут, то там среди выстроившихся по струнке тополей журчит арык. Наклонился, плеснул на лицо, смочил руки — уже легче. Это тебе не по горам ишачить, обливаясь потом и умирая от жажды… Хотя, конечно, пока лазаешь между глиняных коробок дувалов, тоже нет-нет да и потечет по спине пот. Только непонятно — от жары или от неотступного чувства, что за тобой наблюдают из-за этих глухих глинобитных стен, к которым ты приближаешься по до отвращения открытому пространству. И не исключено, что наблюдают в прицел…
Переступаешь через земляные валики, на квадратики разделяющие поля вокруг дувалов, и думаешь: случись что, за таким валиком не особо укроешься… Но пока везет — сопротивления никакого. Так, по мелочи. Иногда курьезно…
В очередном доме Толян Кочетов в одной из комнатушек обнаруживает «духа». Почему-то тот не успел ни свалить, ни спрятаться. Может, думал, не найдут его в соломе этой. Но Толян нашел. Мужик без оружия, но в нагруднике с магазинами, — точно «дух». И это выбивает Толяна из колеи. До этого мы «духов» только в горах видели, на боевых действиях. Там все ясно — кто раньше выстрелит, тот и молодец. Попал-победил. А тут непонятно как-то: то ли это боевые действия, то ли нет, то ли это «дух», то ли нет. С вооруженным человеком хоть ясно, что делать. Сопротивляется — стреляй. Сдается — клади на землю, разоружай.
Короче, в этих непонятках Толян схватил свой автомат за ствол и давай над головой крутить, орать на «духа». Мол, стоять, бояться! Типа как старшина Васков в «А зори здесь тихие…»: «Лягайт, лягайт, сука!»
На шум вваливается Пахом со своей «СВД» наготове и не «заваливает» с разбегу «духа», а только успевает оценить комичность происходящего.
«Дух» сдается, Толян опускает автомат-дубину, и парни выводят пленного из помещения, навстречу подоспевшему ротному. А из-за дувала уже вывалила куча детей и теток в паранджах, и все голосят как резаные.
«Духа» обыскивают, в одном из карманов обнаруживают толстенную пачку денег. Тут ротный совершает удивительный поступок — отдает ее ВСЮ в руки оказавшейся рядом навзрыд плачущей девчушке лет пяти. Она сжимает деньги ручонками и, не переставая плакать, идет обратно, в сторону дувала. По дороге к дому проходит мимо Пахома… На нее уже никто не смотрит, тетки все колотятся по поводу попавшегося мужика, а ротный продолжает его шмонать.
Эх, Пахом, Пахом… Не поднялась рука прибрать все это богатство к рукам… Тоже, блин, Достоевский… Слеза ребенка, и всякое такое…
Потом задержанного сажают на корточки у дувала. До прихода хадовцев несколько человек остаются его караулить.
Наступает черед Пахома. К этому моменту от достоевщины он уже отошел, и мысль о том, что с этой овцы не предвидится ни клока шерсти, его бесит.
Пока «духа» шмонали, Саня положил глаз на складные пакистанские ножнички, которые обнаружились у того в одном из карманов. Вещь компактная, в хозяйстве нужная, а главное, уж больно «заморская».
— Эй, душара, чарс аст? [13]
Докопаться-то надо до чего-то… Откуда у того чарс после шмона? «Дух» удивленно смотрит, а Пахом уже лезет ему в давно «пристрелянный» карман.
— Шурави [14] контрол…
И вот заветные ножнички уже у Сани.
— Бакшиш, бача. Фамиди? [15]
Да понял он. Все понял — так посмотрел на Пахома, с таким презрением, что пятнадцать лет не мог забыть Саня этот взгляд. Так и не сумел — года три назад выкинул эти ножнички к едрене фене…
Вечером, до темноты, выходим из «зеленки» к броне. Туда уже горячую еду подвезли. С утра и днем особенно старались не наедаться — вдруг бой. Горький опыт — на пустой желудок шансов выжить при попадании в живот больше. А набуздыришься — разорвет кишки, и пиши пропало… Только за «шнурами» нужен глаз да глаз — им-то, вечно голодным, неймется весь сухпай смолотить, зная, что вечером все равно накормят.
Поели, умылись в речке, «шнуров» на посты — и баюшки. Вот и еще один день прошел. Ну и х… с ним…
На третий-четвертый день все уже стало казаться рутиной. Очередной кишлак, очередное бугристое поле, очередной дувал… Идем без взводного. «Шнуров» оставили снаружи.
— Смотрим, блин, в оба. Если кто из шакалов нарисуется — мухой сообщить!
Очередной бухтящий что-то непонятное старик с козлиной седой бородкой.
— Душманы аст, бабай? Оружие аст?
Про душманов понимает, сука. Еще активнее бухтит, теперь уже покачивая головой:
— Нист, шурави, тыр-пыр, астам-хастам…
Мол, нет, какие душманы, нет никого, мирные мы, крестьяне…
Ни хрена мы его, конечно, не понимаем, да что он еще-то может говорить? Конечно, мирные, конечно, нет душманов. Тут, похоже, вообще никого нету.
Жестами показываю — мол, дом осмотрим.
Опять бухтит, что-то там про «духтар».
— Ну да, «духтар» — это мы понимаем. Давай показывай…
Что, не покажешь? А если вот так тебе, если стволом автоматным под ребро сунуть? Нет, не понимаешь? А прикладом по спине? О, понимаешь, молодец! Пошли смотреть «ханум-духтар»…
— Да хорош ты, бухтеть-то, щас еще получишь! Не тронем мы их…
Аккуратно входим в приоткрытую дедом дверь. Внутри чуть слышный шелест — сбились все в кучу, лица закрыли.
— Усов, Храпов, остались здесь — смотрим в оба!
Ни хрена не видать, что там, за окошечком этим сетчатым, в том месте, где лицо. Только видно, как мелкой-мелкой дрожью трясутся складки…
— Ну что, дед, играем в «Гюльчатай, покажь личико»?.. Опять бухтишь? Ты задолбал уже бухтеть, покажи давай, кто там дрожит у тебя… Кто там нас так боится, воинов-интернационалистов… Дед, ну ты упертый какой, что с тобой делать, а? Вот так понимаешь? — Затвором «щелк»… — Смотри-ка, понимает. Видать, знакомый с такой техникой!
Злобно зыркает глазами дед, бормочет что-то в сторону безликих фигур. Секундное замешательство… Что-то прикрикивает…
Женщины поднимают свои «забрала». Е-мое!.. Какие же глаза! Огромные, темные. Где-то я уже видел такие глаза? Точно, у косуль с газелями такие глаза — карие, чуть влажные, настороженные. А эти не настороженные даже, а испуганные. Только от этого они еще прекраснее… Такие прекрасные, такие чистые, такие беззащитные…