Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

Урод — он и а Африке урод. Через пять минут начало фильма, а он тут взялся порядок наводить.
«А сразу после ужина ты не мог попросить?».
Нурик и Женек все еще надеясь на фильм успеть снова прошлись щетками по чистому полу. Тихон выплеснул на него остатки воды.
— Вы что? Издеваетесь, что ли? — снова заверещал Гена.
Я взял у Нурика щетку:
— Идите на фильм, пацаны. Я один тут все приберу.
  
Я стоял дежурным и покидать палатку без особой надобности мне было нельзя. А надобностей у меня могло быть всего три: столовая, штаб и оружейка. Просмотр фильма сегодня мне все равно не светил, так пусть хоть пацаны его посмотрят: потом придут, расскажут.
Гена окончательно рассвирепел: он подскочил ко мне и влепил мне затрещину, не объяснив за что и не сформулировав сути своих претензий. Полтава осмотрел палатку, оглядел каждого из четверых духов и как-то печально произнес:
— Пожар…
Тут на нас накинулись уже черпаки:
— Вам что, уроды, не понятно: «Пожар»?!
«По команде «пожар» в первую очередь выносится документация роты. Во вторую очередь выносится оружие и боеприпасы. В третью очередь выносится остальное имущество роты», — всплыли в голове знакомые слова, наизусть заученные в еще в Ашхабаде.
Все еще надеясь что это шутка, что вечерний фильм еще можно будут посмотреть, мы растеряно переводили взгляд с одного деда на другого.
«Ну ведь до фигни докопались! В палатке и так чисто. Это жестоко и несправедливо лишать фильма да еще и ни за что!».
— Пожар, духи! — снова заверещал Гена, — Какие вопросы, уроды?
Последняя робкая надежда на человеческую гуманность, едва вспыхнув, погасла. Окончательно для себя уяснив, что фильм сегодня покажут для кого-то другого, мы стали выносить из палатки кровати и тумбочки. Все ушли на фильм, с нами остался один Гена и сейчас он довольно наблюдал как мы корячимся, вынося вещи из палатки. Через полчаса в палатке было голо. Оглядывая сотворенный нами разор, мы поскребли в затылке и решили не отдирать вешалку и не разбирать штаб батальона.
— Все? — спросили мы Гену.
— Как — «все»? А пожар тушить? — удивился дедушка, — сорок ведер воды — на пол!
Ведра было всего два. Спросив у минометчиков еще два, мы гуськом потянулись в умывальник. Не сложно посчитать, что если сорок ведер воды поделить на четверых, то нам предстояло сделать по десять ходок за водой. Понятно, что до конца фильма мы не уложимся, деды с черпаками вернутся, увидят свои кровати на улице и болото в палатке и мы будем в роли крайних. После четвертой ходки, когда на бетонный пол было вылито уже шестнадцать ведер, Гена смилостивился и разрешил нам вычерпывать воду. Пока вычерпывали — кончился фильм. Батальон возвращался к своим палаткам и все смотрели на нас и на составленные перед палаткой кровати недоуменно:
— Что это вы тут делаете?
— Пожар у нас, — охотно пояснял Гена.
— А-а, — понимающе кивали старослужащие, — это надо. Чтоб им служба медом не казалась.
Пожар тушился добрых два часа. Пока весь полк сидел в летнем клубе и смотрел киноленту мы вчетвером таскали воду, заливали ей пол, а потом откачивали ее тряпками. Мы успели прибраться и расставить кровати на свои места до отбоя и репрессий в тот вечер не последовало. Но этот случай запомнили друг другу и духи и старослужащие. Мы им — за то, что совершенно незаслуженно лишили нас фильма, а они нам за то, что мы обурели и пришлось прибегать к такому жестокому средству воспитания. И еще мы запомнили — из-за кого именно все началось.
Следующий день прошел спокойно, то есть сохранялся прежний статус-кво, при котором духи отвечают за все, деды готовятся на дембель, а черпаки слоняются по батальону. Через сутки я снова нацепил на рукав красную повязку, повесил на ремень штык-нож, ключи от оружейки и затупил на дежурство.
Ничто не предвещало беды. Деды и черпаки, казалось, несколько успокоились после «пожара» — во всяком случае за два последних дня они не сделали ни одного замечания никому из нас и даже за сигаретами и огоньком не посылали. Без десяти десять Полтава произвел вечернюю поверку и взвод начал отбиваться: расстилались постели, стаскивались сапоги, оборачивались портянками и на табуретах аккуратно, погонами вверх, укладывались хэбэшки. Дух-состав собрался в курилке, чтобы покурить перед сном. Я прикинул, что на доклад к дежурному по полку лучше идти через час, чтобы не стоять в очереди, и вышел вместе со всеми. Что-то должно было произойти. Мы понимали это и поглядывали друг на друга, будто пытались найти ответ на общий для всех вопрос: «Откуда полетит кулак?».
Из палатки донесся голос Гены:
— Мужики, а что это наши духи не чирикают? Оу, один!
По команде «один» кто-нибудь из младшего призыва должен подойти к деду, выслушать и исполнить распоряжение. Если этого «одного» не находится, то «застраивается» весь призыв и все получают по соплям в равном количестве без всякого разбора. Ближе всех к двери в палату сидел Женек. Он досадливо швырнул недокуренную сигарету в «пепельницу», врытую посреди курилки и пошел выслушивать Генины закидоны. Мы, оставшись в курилке втроем, слушали разговор через открытую дверь.
— Сколько старому осталось? — без злобы и едва ли не ласково спросил Женька Гена.
— Шестьдесят пять, — негромко ответил Кулик.
— Сколько-сколько? — недоверчиво переспросил Гена.
— Шестьдесят пять дней.
Мы были солидарны с Женьком: дней до Приказа оставалось действительно шестьдесят пять, а завтра, после того как за завтраком мы съедим положенное нам масло, их останется ровно шестьдесят четыре.
— И все? — недоумевал Гена.
— Все, — подтвердил Женек.
— Сюда иди!
Били слышны звуки шагов и двух оплеух, которые Гена отвесил подошедшему Кулику.
— Один! — снова раздался противный голос деда.
Я посмотрел на Нурика и Тихона. Нурик и Тихон посмотрели на меня. Идти за оплеухами не хотелось никому, но я сидел ближе всех к двери. Вздыхая про себя, я зашел в палатку.
— Сколько старому осталось? — спросил меня Гена, едва я перешагнул порог.
Я хотел ответить: «Сколько было — столько и осталось!», но встретившись со взглядами пятерых черпаков, которые еще не раздевались, а ждали, чем кончится вечерний спектакль, мой героизм малость потух.
— Шестьдесят пять, — назвал я испрашиваемую цифру.
Всем, и мне, и Кулику, и черпакам, было понятно, что Гена ждет не цифру. Гена ждет, чтобы ему прочирикали. Но чирикать персонально для него после того, как по его вине наш призыв накануне не по заслугам лишили фильма как-то не хотелось.
— И все? — разочарованно переспросил меня дед.
— Все, — честно признался я.
— Сюда иди!
Я подошел и Гена, не вставая с кровати показал мне, чтобы я нагнулся к нему. Я нагнулся… и получил кулаком в лоб больно. Выступили слезы. Не желая показывать их, я отвернулся к двери. После нас с Женьком были так же вызваны Тихон и Нурик и оба получили от Гены. Теперь мы стояли в палатке вчетвером в одну линейку.
— Черпаки-и-и-и-и! — заверещал Гена, взвинчивая старший призыв и нагнетая страсти, — У вас духи совсем оборзе-е-ели! Вы что? Забыли как сами чирикали?! Забыли как сами летали?! Забыли как само огребали за всю мазуту, когда были духами?! Вы посмотрите на них: они же у вас в корягу оборзели! С ними хочешь по-хорошему, а они наглеют! Они не хотят понимать по-хорошему! Они норовят на шею сесть! Скоро не они, а вы лететь будете-е-е!
Гена верещал противней, чем муэдзин на минарете. Раньше я думал, что Гена — просто урод, а теперь мы поняли, что он — просто чмо в ботах. Сам не решаясь ударить никого из нас даже при черпаках, он распалял их, взывая к их чувству мести и стадному инстинкту, он натравливал на нас старший призыв, который до того, относился к нам индифферентно и снисходительно. Мы знали свое место и безропотно шуршали везде, где положено, а чирикать, хоть это никто из нас не считал унизительным, отказались только для Гены. Если бы тот же вопрос: «сколько старому осталось», задал Полтава или Каховский, то в ответ им было бы чирикнуто по всей программе и в полном объеме.