Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

Полтава и Гена смотрели на меня как на обреченного, пока мы ставили автоматы в оружейке. А когда вышли Полтава, копируя комбата, посмотрел сквозь меня вдаль и будто не ко мне обращаясь произнес:
— Да, мордвин — лихо ты служишь. Так ты до дембеля не доживешь: то комбата на хрен пошлешь, то начальника штаба. Считай, что «друга» ты себе приобрел на всю оставшуюся жизнь. Скубиев — мужик хороший, но злопамятный.
  
— Ну и что?
— А то, что вы с ним — с одного призыва. Ему летом восемьдесят седьмого заменяться, а тебе — весной. И не знаю теперь: уволишься ты весной или нет? Исправляйся, а то до августа останешься, хоть и сержант.
  
23. Сто дней до приказа
 
16 декабря в Советской Армии и Военно-Морском Флоте — Красный день, хотя и не отмечен таким цветом в календаре. Этот день начинает отсчет стодневки — ста дней, оставшихся до Приказа Министра Обороны об увольнении в запас дембелей и о призыве на военную службу нового поколения рекрутов. В этот день деды начинают считать дни до своего дембеля, а духи помогают им в этом, чтоб те не ненароком не сбились. Одновременно духи считают дни до своего черпачества, когда двенадцать ударов кухонным половником по мясистой части организма, подобно двенадцати ударам в старой сказке, превратят бесправного духа в гордого черпака.
В этот день — деды празднуют, а в эту ночь — офицеры не спят. В эту ночь офицеры обходят вверенные им подразделения и следят, чтобы не было случаев неуставных взаимоотношений и нарушения распорядка дня. В первых рядах проверяющих рыскают замполиты. Как попы с языческой ересью борются они с солдатскими традициями, наивно полагая, что в году только три великих праздника: 23 Февраля, День Победы и 7 Ноября. Нет, замполиты — не полные валенки: если им, к примеру, из политотдела дивизии придет распоряжение провести празднование рода войск — Дня танкиста или Дня артиллерии — то они примут к исполнению и проведут все на высшем уровне и с идеологически правильной подоплекой. Но вот эти четыре дня в году — две стодневки и два Приказа — для замполитов как идол Перуна для князя Владимира. Узнав, что киевляне продолжают тайком молиться старым богам, князь Красное Солнышко покидал идолов в широкий Днепр и загнал туда же провинившихся обывателей, заодно и окрестив их оптом. Можно только с содроганием гадать: какую пакость способны сотворить замполиты, чтобы выкорчевать неформальные традиции в солдатской среде.
Однако, и солдаты не лыком шиты и не топором подпоясаны.
Ровно в двадцать два ноль-ноль, после команды «Отбой», весь второй взвод связи, кроме суточного наряда, лежал в своих кроватях, с головой укрывшись одеялами. Зашел комбат и удовлетворенно отметил, что пустых кроватей во взводе только две: дежурного и дневального бодрствующей смены. Зашедший после него замполит батальона пересчитал личный состав и умилился от такого отношения военнослужащих к Распорядку дня: положено после отбоя спать — они и спят. Самым добросовестным образом. Самым последним пришел проверять Скубиев и тоже не поверил своим глазам: в пехоте было уже шесть «залетчиков», которых поймали с брагой, а в трех взводах управления батальона, деды, как сговорившись, спят самым натуральным образом.
Досадно и удивительно!
Всю ночь стоять и караулить дедов — скучно и глупо. Шесть жертв собственной неосмотрительности были найдены и завтра их ритуально «выпорют» перед батальоном в назидание остальным. Офицеры пошли к себе в модуль. Для них завтра предстоял обычный день со своими заботами и неотложными делами: нужно поспать, чтобы на разводе быть свежими и бодрыми.
Через час после отбоя по койкам дедов пошло шевеление. Никто из них, разумеется, не спал. Просто это была уже не первая стодневка за их службу и они разумно предположили, что шакалы все равно прошерстят палатки и каптерки и отловят самых глупых и нетерпеливых. Умнее и проще переждать часок, чтобы замполиты удовлетворившись пойманными жертвами, ушли спать и тогда уже можно будет никого не боясь спокойно и с размахом отметить праздник.
Надо ли говорить, что дежурным по взводу связи в эту валтасарову ночь стоял я, а по разведвзводу — Рыжий?
— Ну, что, мужики? — подал из своего угла голос Гена.
Каховский с Полтавой откинули одеяла и стали одеваться. Сбор был назначен в соседней палатке хозвзвода, куда должны были подтянуться и разведчики. Я с некоторой тревогой наблюдал за тем, как деды собирались и уходили, сердцем предчувствуя нехорошее.
Ну не может все пройти так, чтобы человек двадцать дедов гуляли и ничего бы не произошло!
Я вышел из палатки и прошел по батальону. В палатках было так тихо, что будто бы и не стодневка сегодня, а обычный будний день. В штабе полка горело окно дежурного и было видно часового возле пирамиды со знаменем части. Я пошел докладывать, что происшествий не случилось. Меня догнал Рыжий:
— У тебя тихо? — спросил он, имея ввиду дедов.
— Тихо. Мои в хозвзвод свалили.
— И мои туда же свинтили.
— Может, по чайку после доклада?
— Нет, — отказался Вовка, — мало ли чего им взбредет в голову? Вдруг кто-нибудь зачем-нибудь в палатку вернется — а меня нет.
— Ну, это — да, — согласился я, — пьяный дед страшней фашиста.
Часовой возле знамени спал. Как конь — стоя. Примкнутый к автомату штык-нож он вогнал в фанерную стенку и, держась за ремень автомата, спал. Штык-нож, вогнанный в стенку, не давал ему упасть. Видно не он один был такой умный, потому что стенка над его головой была истыкана штык-ножами предшественников, спавших тут, на посту номер один, прежде него. Дежурным стоял замполит четвертой роты: той самой, в которой после отбоя обнаружили дедов с бражкой. На утро этот замполит получит по ушам сначала от замполита батальона, а потом от замполита полка за слабую воспитательную работу среди подчиненных, поэтому сейчас, в его дежурство, старшему лейтенанту требовались «залеты» в других подразделениях, чтобы его четвертая рота не очень выделялась на общем фоне ночного пьянства.
— Товарищ старший лейтенант, за время моего дежурства происшествий не случилось. По штату — восемнадцать человек. Трое в наряде, один в командировке. Остальные четырнадцать отдыхают. Больных, раненых и арестованных нет, — доложил я дежурному.
— Неужели не случилось? — не поверил мне замполит.
«Что ж ты какой недоверчивый?», — подосадовал я про себя, но, отводя подозрения, ответил обиженным тоном:
— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Комбат лично проверял, замполит и начальник штаба. Все спят. Можете проверить.
— Ладно, я к вам позже зайду. Свободен. Следующий.
Я не стал ждать Рыжего и вернулся к себе в палатку. Все спали, только из соседней палатки доносился шум веселья, которое от кружки к кружке становилось все громче.
«Когда же мы будем праздновать свою стодневку?», — с тоской и завистью дедам подумал я.
Время приближалось в полуночи. Я разбудил Кулика:
— Женек, твоя очередь под грибком «фишку рубить».
Я вышел вместе с ним и мы закурили под грибком, беседуя «за жизнь».
«Как-то все тихо проходит. Спокойно», — назойливо вертелось у меня в голове, — «Ну не может такого быть, чтобы чего-нибудь не произошло!».
И оно произошло!
Около двух часов ночи развеселившиеся деды с пьяным шумом ввалились в палатку. Спать они явно не собирались. Я забеспокоился, как бы не понесла их нелегкая на переднюю линейку, где их мог обнаружить дежурный…
— Мужики, я есть хочу, — признался Полтава.
— А за столом тебе что — не жралось? — спросил его Каховский.
  
— Не, мужики, — поддержал Полтаву Гена, — точно: давайте пожрем!
У меня в столе лежали две банки каши, которые я прихватил себе и дневальным на ночь. Я проткнул их ножом, чтоб не взорвались, и поставил разогреваться на печку.
— Чой-то ты поставил? — Гена презрительно посмотрел на банки.
— Кашу, — я повернул банки рисунком к Гене, — каша гречневая с мясом.