Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

— Начни с компенсатора, — перебил меня Кравцов.
А где она там? А — вот, нашел: такая маленькая пипусенька, которая выталкивает собачку защелки.
— Раз, — посчитал я ее.
— Молодец, — похвалил Полтава, — дальше?
В мушке пружин не было.
— Сань, а шомпол считать?
Когда шомпол бывал вставлен на место, то он пружинил под руками. Может, это тоже пружина?
— Нет. Шомпол — он и есть шомпол. Считай пружины.
  
— Как же ты воевать собрался, если не знаешь даже устройства автомата? — ехидно вставил Гулин.
— А! Вот! Нашел, — обрадовался я, — в прицельной планке!
— Два, — засчитал пружину Полтава, — ищи выше.
Я осмотрел автомат. Выше прицельной планки ничего не было. Между прицелом и планкой был приварен патрубок для отвода пороховых газов, но в нем не могло быть никаких пружин.
— Ищи, ищи, — подзадоривал Кравцов.
Я поднял с лавки ствольную накладку и в торце, который примыкает к прицельной планке обнаружил выгнутую подковообразную пластину — хомутик, который не дает накладке болтаться на автомате. Он был упругий.
— Считается? — спросил я.
— Три, — зачел Полтава, — считай дальше.
— Четыре, — я отложил самую большую пружину толкателя.
Что тут еще может быть? Я глянул в банку с бензином. Замысловато свернутые жгутом, там отмокали тросики ударно-спускового механизма. Я вытащил один тросик.
— Пять, — кивнул Полтава.
— А сколько всего? — мне было интересно узнать: а в самом деле — сколько?
— Считай, считай.
Блин! Где они тут все? А, вспомнил: в прикладе!
— В прикладе одна, — доложил я.
— В прикладе — две, — поправил меня Кравцов.
— Семь, — подытожил Полтава, — ищи дальше.
Сколько же тут этих долбанных пружин?
— Их всего двенадцать, — подсказал Тихон.
«Двенадцать?! Я семь-то еле нашел, а автомат уже кончился. До приклада добрались. Откуда я еще пять нарою?!».
— Посмотри затвор, — подсказал Кравцов.
Я взял затвор, повертел его в руках, подергал туда-сюда боек и увидел в головке затвора маленькую полукруглую скобу, которая выгрызает патроны из магазина. Ее основание поддерживалось маленькой тугой пружинкой, чтобы скоба могла защелкиваться на выемке патрона, когда вся рама идет вперед и выплевывать патрон, когда рама отводится назад.
Как ловко Калашников придумал свой автомат! Ну, голова, Михаил Тимофеевич!
— Восемь, — обрадовался я тому, что осталось найти всего четыре пружины из которых одну я уже нашел, — девятая пристегивает магазин.
Между скобой, защищавшей спусковой крючок, и магазином, стояла собачка, которая фиксировала пристегнутый магазин.
— Ищи остальные.
Я пошарил в банке и вытащил оттуда сам курок — в нем тоже стояла пружина.
Оставалось найти две. Я вспомнил о том каким образом вытаскивал пальцы и заглянул в ствольную коробку. Там, прижатая к стенке, стояла еще одна пружина. Я вытащил ее и вымыл в бензине. Где искать последнюю — я не знал. Автомат был исследован вдоль и поперек. Не было в нем больше никаких пружин. Полтава и черпаки минут десять любовались моими изысканиями.
— Давай, теперь собирай свой автомат.
Повторяя движения Полтавы я снова закрутил ударно-спусковой механизм и всунул его на место в ствольную коробку, зафиксировав пальцы одиннадцатой пружиной. Могу поклясться — в автомате не осталось ни одного квадратного миллиметра, неизученного мной самым внимательным образом.
Двенадцатой пружины не было!
Я положил ствольную накладку на место и защелкнул собачку. Собачка ствольной накладки за пружину считаться не могла, потому что таковой не являлась. Я ввинтил затвор в раму, саму раму засунул поршнем в газоотводник и задвинул ее до упора вперед. Вставил пружину толкателя, прихлопнул крышкой, передернул затвор, щелкнул курком и поставил на предохранитель.
В результате этих действий последняя пружина так и не нашлась. Только в руках у меня сейчас был идеально почищенный автомат после полной разборки.
— Дура! — сжалился надо мной Полтава, — а если бы тебе сейчас стрелять надо было?
«Эврика!» — осенило меня, — «Двенадцатая — в магазине!».
Наверное, сам Архимед не радовался так своему открытию. Мы с Тихоном забрали пять чистых автоматов и отнесли их в оружейку.
День прошел — я не заметил как. Полтава почистил сапоги и пошел на развод: время близилось к шести, а он заступал дежурным по взводу вместо меня. Скоро мне сдавать дежурство. На один день осталось меньше служить. На целый день стал ближе дембель. На целый день ближе к дому.
И слава Богу — не убили!
После развода я сдал повязку и насилу дождался отбоя — спал-то я сегодня неполных четыре часа.
Щаззз!
Дали мне поспать!
Через два часа после отбоя, не успел я разоспаться как следует, Полтава поднял меня и отправил под грибок — стоять «за того парня». Господа черпаки ночью должны отдыхать. Матеря про себя последними словами Полтаву, черпаков, дедовщину и Министра Обороны со всем его Министерством, я кое-как оделся, влез в чью-то шинель, напялил каску и навесив на грудь бронежилет я вышел под грибок.
Ночь — хоть глаз коли. Только два фонаря на плацу и окошко дежурного по полку в штабе давали свет.
И охота спать.
Очень охота. Геракл с Немейским львом не боролся так, как я боролся со сном в ту ночь: после караула меня без паузы поставили на дежурство, а после дежурства, не дав отдохнуть как следует, меня вытолкали из теплой палатки под этот долбанный грибок и ночной ветерок неприятно похлестывает меня по моим юным ланитам. Можно, конечно, каской или бронежилетом зацепиться за какой-нибудь гвоздь внутри грибка и, повиснув на нем, подремать. Но от этого умного, но нехорошего поступка меня удерживало совсем еще свежее воспоминание о том, как на моих глазах в карауле дембеля лечили от сонливости на посту Манаенкова и Жиляева. Черт с ним, с этим дежурным по полку, в гробу я его видал. Но, если Полтава застанет меня тут повесившимся и спящим, то скорее всего он не одобрит. А мало ли какой каприз может взбрести в дедовскую голову? Если меня застукают спящим на посту, то уж наверное обойдутся со мной ничуть не мягче, чем дембеля обошлись с двумя чмырями. Могут и меня в чмыри перевести, а это — страшнее смерти.
Да и Родину жалко.
Зевота раздирала мне рот, как Геракл раздирал пасть тому льву, выступавшие слезы слипали веки, но я стойко и мужественно преодолевал соблазн: то мерил шагами ширину палатки, то измерял расстояние до столба, то принимался курить, то приседал.
Но сон я победил.
Стойко и мужественно я не смыкал глаз до тех пор, пока меня не сменил Женек. Скоренько передав ему броник и каску, я залез обратно к себе «на пальму», в тепло и уют постели после жиденького ночного ветерка, и тут же уснул без снов. Как в яму провалился.
Я только закрыл глаза, как меня уже кто-то расталкивал: шесть часов. Подъем!
«Какой на хрен «подъем»?! Я только глаза закрыл!».
Хлопая спросонья ресницами и ничего еще не понимая, я осмотрелся вокруг себя. Одновзводники уже встали, обе двери были распахнуты, раздетым и разутым оставался только я — одинокий дух грустно сидел «на пальме», уныло глядя с высоты своего положения на рождение нового дня.
И в самом деле — подъем. Пора браться за щетку.
Не пришлось.
Одевшись по «форме номер три», то есть без ремней, панам и шапок, взвод вышел и стал организованно строиться перед палаткой. Мне показалась странной такая тяга к спорту, тем более, что вчера в это же самое время, черпаки с дедами, прихватив сигареты, пошли на спортгородок делать дыхательные упражнения с «кислородными палочками». Минуту назад я нежился под одеялом на чистой простыне в теплой палатке… Сейчас я испытывал те же чувства, которые испытывает эмбрион, когда тетя-акушер извлекает его из материнской утробы и обрезает пуповину: мне было холодно и скучно. Хотелось обратно под одеяло, а еще лучше — домой, к маме. Зябкий ветер, который начинал со мной заигрывать ночью, к утру совсем расхулиганился и теперь протягивал чувствительным холодом. Половина взвода обняла себя руками, пытаясь сохранить тепло под этим ветром: было и в самом деле прохладно.