Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
Детский он или не детский.
Опять по юности моей мне не хватило ума просчитать несложные вещи. Сержанты в Афгане увольнялись в запас в мае и в ноябре, а рядовые — в августе и феврале. По календарю сейчас был ноябрь года от Рождества Христова 1985-го. Заступившие в караул дембеля никак не могли быть рядовыми уже потому, что ожидали своей партии в Союз. Рядовые были вместе с полком на операции, чтобы быстрее убить время, а не шляться бесцельно по полку от палатки к палатке. А те дембеля, которые шли сейчас за мной были самые настоящие сержанты и старшины, споровшие свои лычки и сами погоны, чтоб те не мешали им выставлять себя как гражданских людей. И каждый из них понимал, что легче и проще четыре раз за сутки выйти на пост и ни за что при этом не отвечать, кроме вверенного под охрану и оборону поста, чем двенадцать раз за эти же сутки обходить пять постов, наматывая километры. За два года они уже ходили и разводящими, и помначкарами и поняли, что лучше всего в караул идти рядовым часовым.
А младший сержант Сёмин пускай покрасуется в разводящих. Он еще гордится своими лычками. Он еще не наигрался в командира. Пусть резвится, желторотый. Такого даже бить жалко. Да и не дембельское это дело — духов воспитывать. На это черпаки и деды есть. Вот вернутся с операции…
Саня Барабаш заступил помначкара только потому, что был он старший сержант по званию и дед по сроку службы. Он, может и рад бы был, только кто ж его часовым на пост поставит? Дождись сначала приказа министра обороны, а потом уж и лычки срывай.
Минут за пятьдесят мы поменяли мои посты и вернулись в караулку. Старый караул — ждали только нас — собравшись в полном составе, отбыл в столовую. У него впереди был тихий вечер, спокойная ночь и безоблачное утро. А завтра вечером, меньше, чем через сутки, эти же пацаны придут нас менять из караула. И так будет до тех пор, пока полк не вернется с операции.
Стемнело. Времени до следующей смены у меня оставалось почти час и я подсел к Рыжему в курилку. Рыжий сидел, привалясь спиной к одному из столбиков, поддерживающих навес над местом для курения и беспечно качал ногой. На соседней лавке сидел какой-то парень в перепачканной не то маслом, не то солидолом хэбэшке. Восемь дембелей свободной смены гуськом проследовали мимо нас на «вечерний сеанс» в кино. Их никто не удерживал. Попробуй, удержи! А на пост они явятся точно и в срок.
Посмотрев киноленту про любовь.
— Ну, как? Развел? — спросил Рыжий.
— Развел.
— Нехилые круги тебе придется нарезать.
— Да, фигня, Вован. Одиннадцать кругов осталось.
К нам подошел Мирон, присел рядом.
— Слышь, Сэмэн, — обратился он ко мне, — ты так запаришься целую ночь бегать.
— А что делать? — не понял я.
— Иди к дежурному по шестой роте. Скажешь, что от меня. Пусть выдаст тебе из оружейки штук восемь осветительных ракет. Только смотри, не перепутай и дежурному скажи, пусть даст не «тридцатку», а «полтинник». Понял?
— Понял, — кивнул я и повторил, — пусть дежурный даст мне из оружейки восемь штук осветительных полтинников.
— Молодец, — похвалил Мирон, — Ступай, а то тебе скоро новую смену разводить.
— А ты, урод, — это Мирон высказывал уже пацану в промасленном хэбэ, — чтоб через час машину сделал.
— Дык, Витек… — начал было оправдываться он.
— Хрена ли ты здесь сидишь, урод?! Я что? Пешком, что ли, должен до поста добираться?! Если машины не будет — глаз высосу.
Минут через двадцать я вернулся в курилку. С собой я принес две парусиновых сумки цвета хаки с длинными лямками, чтобы их можно было носить через плечо. Каждая сумка было прошита нитками на три ячейки. В каждой ячейке лежал длинный цилиндр осветительной ракеты. Мирон так и не уходил из курилки. Они все это время беседовали с Рыжим на какую-то веселую тему, потому, что еще издалека было видно, как они ржали.
— Принес? — поднял на меня взгляд Мирон, — брось их сюда. А почему только шесть?
— Дежурный сказал — последние.
— Ладно, хрен с ними. И этих хватит. Иди, ужинай и скоро тебе смену вести. Тебе там в тарелке оставили. И банку консервов. Жиляева спроси: где хлеб — он даст. И ты иди, поешь, — это уже относилось к Рыжему.
Мы с Рыжим прошли в комнату бодрствующей смены. Там никого не было, только на длинном столе стояли две тарелки с перловкой, две банки толстолобика в томате и две кружки чая: на вкус — с сахаром и бромом, чтоб бабы не часто снились. Все дембеля собрались в смежной комнате отдыхающей смены, расположились на топчанах и травили байки. Из-за приоткрытой двери то и дело слышалось такое громкое ржание, что ему могли бы позавидовать боевые драгунские кони. А чего им не ржать, дембелям-то? Они свое под пулями отползали. Им скоро домой. У них вся жизнь впереди. А сколько нам с Рыжим той жизни отмеряно — никто не знает: ни Бог и не Аллах. А мне тем более веселиться нечего: мне еще почти сутки бродить между пяти постов.
Неуклюже притопал Жиляев и заискивающе щерясь беззубым ртом стал нам прислуживать как дембелям: резал хлеб, открыл консервы и убрал за нами со стола, когда мы поели.
Нет! Полезно, все-таки, иногда двинуть ближнему своему в роговой отсек. Он от этого только умней и понятливей становится. Кулак, вовремя пущенный в дело, здорово жизнь облегчает: устраняет противоречия и улучшает взаимопонимание.
Не дожидаясь команды восемь дембелей вышли из темной комнаты отдыха и разобрали автоматы из пирамиды. Последним взял автомат Мирон.
— Эй, командиры — окликнул нас кто-то из них, — ведите нас.
Мы быстренько допили свой чай, вытерли ладонями влажные губы и тоже похватали свои автоматы, догоняя дембелей. Во дворе караулки повторилась процедура заряжания автоматов и примыкания штык-ножей. Часовые первых трех постов во главе с Рыжим ушли меняться первые, мы вшестером за ними, но в противоположную сторону.
— Захвати пару ракет, — кивнул мне Мирон, проходя мимо курилки.
Сумки с ракетами так и лежали на лавке в курилке: там, где я их оставил. Мы вышли из караульного дворика и свернули в темноту. Дембеля встали. Я не знал как следует поступать сейчас и тоже встал. По уставу я должен идти первым, а они за мной. И так от поста к посту, постепенно меняясь. «Так-то оно, конечно, так», — рассудил я, — «но они дольше меня служат, им виднее: что и как».
На этот раз я оказался прав. Полезно иногда подумать головой, прежде чем поднимать шум и крик да показывать власть.
— Ну? Что? У кого? — негромко переговаривались дембеля в темноте.
— У меня.
— Сколько?
— Два.
— Взрывай.
— Погоди, давай молодого позовем.
— Ну, так зови.
— Эй, как тебя там? Сэмэн. Иди сюда.
Я подошел. Дембеля стояли кружочком и расступились, давая мне место.
— Держи, — из темноты у меня под носом появилась рука, которая держала сигарету.
«Косяк», — догадался я.
— Взрывай.
Я прикурил, сделал две затяжки и передал стоящему слева от меня. Тот в свою очередь дважды затянулся и передал следующему.
— Взрывай вдогонку, — мне сунули второй косяк.
Второй косяк, светясь в темноте красным огоньком, поплыл по кругу за первым. Через пару минут боевой дух был укреплен, мужества прибавилось и тяготы службы для пятерых гражданских и одного военного уменьшились примерно вдвое.
— Пускай ракету, — приказал мне Мирон, когда оба косяка были добиты.
Я вынул ракету из кармана бушлата, отвинтил колпачок с тыльной стороны и, зажав ее вертикально в левой руке, правой дернул за капроновую нитку снизу.
Кто ж знал как ее следует запускать — эту ракету?!
Тугая струя огня вырвалась из моих рук и стремительно стала уходить вверх. Пустой картонный цилиндр вырвало из моих рук и он шмякнул меня по сапогу. По неопытности я взял ракету слишком близко к верхнему концу, большой и указательный пальцы больно обожгло раскаленными газами.
— Эх, деревня, — огорчился Мирон, — кто тебя так учил ракеты запускать? Это ж тебе не тридцатка — с упора надо было. Автомат поставил прикладом на землю, упёр в мушку и дергай. А ты — с рук…