Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

«Ага. Понятно. Цели — самые гуманные. Вот только методы бесчеловечные», — подумал я, — «заставлять живого человека лезть на этот обезьянник, который не всякая мартышка одолеет, и не предложить ему даже страховки! Даже песочком внизу не посыпать, чтоб мозги по земле не растекались!».
Внизу был все тот же беспощадный гравий, сцементированный песком, что и везде. Падать на него с высоты четвертого этажа не хотелось.
  
Легко сказать: преодолеть страх высоты! У меня этот страх и сейчас есть. У меня вообще полно страхов, как и у всякого нормального человека. Не боятся только дураки. Я боюсь высоты, потому, что если у меня сорвется рука или нога, то я расшибусь. И хорошо, если насмерть, хуже, если стану беспомощным инвалидом, нуждающимся в постороннем уходе. Я боюсь темноты, потому, что в темноте легко стукнуться лбом обо что-то твердое и большое или провалиться в яму. Особенно, если сам не знаешь куда и зачем ты идешь в этой темноте. Я боюсь покойников. И не из-за того, что они встанут из гроба и начнут меня душить. Просто неприятно, когда кто-то рядом с тобой разлагается. И отнюдь не в моральном отношении, а просто распадается на простейшие составляющие. Я много чего боюсь — я же нормальный человек: не герой, не сын героя. Просто умею это преодолевать в себе и не показывать наружу.
До армии с пацанами мы любили бегать по стройкам и соревновались друг с другом в смелой удали и безрассудной дурости. Один пацан с нашего двора под нашими восхищенными взглядами и под вопли и вздохи слабонервных бабулек обошел крышу девятиэтажки по карнизу. По самому рантику. Повторить его подвиг у меня не хватило духу. Я взобрался на крышу, встал на этот рантик и передумал идти по нему. Стало страшно. Моей дури хватило только на то, чтобы спуститься с седьмого этажа по кабелю и взобраться на пятый по балконам. Но это, конечно, далеко не то.
Пока мы пялились на это диковинное сооружение, оказавшееся горной полосой препятствий, начфиз по-молодецки легко вскарабкался на него, легко пробежал по верху и меньше, чем через минуту спустился к нам по канату, перебирая руками.
— Кто рискнет первым? — обратился он к нам.
— Разрешите, товарищ майор?
Амальчиев.
Горячая кавказская кровь не давала парню жить спокойно. Такие редко доживают до старости и умирают не своей смертью.
— Прошу вас, товарищ сержант, — Оладушкин протер и надел очки.
Далеко не так ловко и совсем не так быстро Тимур повторил маршрут майора: залез, прошел, спустился. Потом полезли разведчики. За ними выходцы из горных кишлаков Средней Азии. Ах, этот Горный Бадахшан! Чувствуя, что от этой кары небесной никуда не деться, во втором десятке добровольцев полез и я.
Мужества — полны штаны.
Забраться было делом нехитрым: раз, два и наверху. Я глянул вниз: высоковато, но, в общем не очень страшно, если не отпускать рук от троса. Я осторожно стал продвигаться вперед. Каких-то сорок метров, но их еще предстояло прокарабкаться по весьма шатким опорам и не сверзиться! Неширокий металлический швеллер с тросом, натянутым сбоку, чтобы можно было держаться, я преодолел почти легко. Дальше была крохотная площадочка — чтобы только поставить ноги — от которой вели вперед два троса: один сбоку, чтобы держаться, второй понизу, по которому надо было идти. Вот тут уже было страшнее, потому что трос, едва я поставил на него ногу, стал, подлец, раскачиваться, а на середине пути вообще норовил вырваться из под сапога. Но и его я преодолел, стараясь не смотреть вниз и не думать о трагических последствиях в случае, если я оступлюсь. Дальше — снова маленькая площадка, от которой шло круглое бревно с тросом сбоку. После болтания на двух тросах — это уже были семечки. Заканчивал полосу швеллер вовсе без всякого троса. Шесть метров открытого пространства и никакой иной опоры, кроме свежего воздуха и той, что под ногами. Я набрал полную грудь кислорода и, уставясь строго вперед перед собой, достиг, наконец, финиша. На землю я сполз по трубе и мне резко захотелось в туалет. Впрочем, не мне одному. Каждый, кто преодолел этот путь, подходил к начфизу и просил разрешения временно покинуть занятие.
Удивительное дело: обошлось без жертв! Никто не сорвался, не упал, даже палец не порезал и не прищемил. А через неделю мы летали по этой полосе так, будто родились в джунглях и хотим поймать Маугли. Вот что значит тренировка.
Да, Оладушкин свое дело знал крепко.
Но самое интересное было не ФИЗО и не тактика со стрельбой. За две недели ежедневных упражнений с автоматом стрелять я, конечно, не выучился, но хоть к оружию немного привык. С переменным успехом я попадал по мишеням и мазал мимо, но появилась привычка к автомату. Ухватка.
Поползайте и постреляйте с наше — и у вас появится.
Самым интересным предметом в карантине была инженерная подготовка.
Сначала мы несколько занятий под руководством капитана-сапера по всем требованиям устава и наставлений отрывали индивидуальные окопы для стрельбы из положения «лежа» и «с колена», потом соорудили ротный наблюдательный пункт. Наглотались песка и пыли из под лопат. Перепачкались, как ясельные дети в песочнице.
Никаких острых ощущений, кроме мозолей на ладонях и запачканных коленок, нам это не принесло. Поняв безнадежность своего положения, я перестал стираться, предпочтя срезать с хэбэшки грязь ножом. В самом деле: какой смысл вечером мутить воду лишь для того, чтобы утром следующего дня вся эта чистая красота вновь сгнобилась на полигоне? Колени, манжеты, рукава, живот — все это катастрофически пачкалось во время занятий. Так какой смысл наводить марафет, тратить на это силы, время и мыло?
Карантин целиком разделил мое мнение, и через три дня мы походили на когорту чмошников — задроченных и чумазых.
У меня такое мнение, что министры обороны начинают службу с генерал-лейтенантов. Не ниже. То, что потом пишут о них услужливые биографы, дескать, рядовым красноармейцем скакал на боевом коне и «сполна познал» — сплошная байда. Не может министр, начавший свое карьерное продвижение от винтовки и саперной лопатки быть таким пустоголовым! Почему шакалам, по крайней мере, в благополучном Союзе, полагается несколько видов формы одежды: парадная, парадно-выходная, повседневная, полевая, наконец? А у солдата только одна: и в пир, и в мир, и в добры люди.
Хэбэ!
И в наряд, и в караул, и на войну. Да и так, просто поносить. В строй встать.
Хэбэ.
А разве плохо было бы: солдат днем полазил-поползал в чем-нибудь ненужном, вечером поставил все это в уголок, сходил под душ, переоделся в чистое и…
Извините, отвлекся.
Под самое окончание карантина занятия по ИП пошли бодрей и интересней.
На одном из таких занятий капитан-сапер показывал нам мины — противопехотные и противотанковые. Мин было десятка два: советские, американские, итальянские и даже самодельные. Все они имели разные способы подрыва, некоторые ставились «на неизвлекаемость», чтобы их нельзя было обезвредить, некоторые веерно разлетались осколками на десятки метров, некоторые отрывали голень, но цель у всех была одна — вывести из строя живую силу противника, то есть — нас. Больше всего мне понравились «итальянки» — противотанковые и противопехотные, светло-коричневые с рубчиками по краям, чтобы легче было закапывать и труднее извлекать. Они смотрелись как игрушечные и их хотелось утащить на сувениры.
А самая остроумная мина была местного производства. Две обыкновенных маленьких дощечки были плашмя скреплены между собой на одном конце и имели зазор на другом. В месте зазора с внутренней стороны дощечек были прикреплены две полоски жести от консервной банки. От этих полосок отходили два проводка и вели к взрывателю. Сам взрыватель был размером со спичечный коробок и сбоку от него торчала батарейка: обыкновенная советская «Крона». При соединении дощечек контакт замыкался и взрыватель подрывал фугас — танковый снаряд. Поэтому, наступать на такие дощечки, если таковые попадали под ноги, не следовало. Это сапер объяснил понятно и наглядно.