Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
Для военкомов и администраторов «на гражданке» они со своими льготами были головной болью.
Вот по всему по этому от одной бессмыслицы так хотелось уйти в другую. Там хоть платили, ордена иногда давали, да служба шла год за два (потом сделали год за три, как на войне. Точнее, месяц службы за три). И еще: там я не думал о будущем. Это приятно, это затягивает. Молод, подвижен, вынослив. Не в обузу никому. А часто даже нужен. Здравствуй, Афган! Неотрезанный ломоть приветствует тебя.
Все правильно.
Жареный петух (без подтекста)
– ...Мы дня три Новый год справляли. Все улететь не мог. Ну, как с тридцатого непогода пошла... А потом до четвертого бортов не было. У друга в редакции. Короче, чуть палатку не сожгли. Смотрю наверх, горим! Еле потушили. А над палаткой дерево – сосна – тоже полыхнуло. Летчики пожарку пригнали, залили все водой. Во, бля, Новый год был веселый...
Я перегнулся к нижней койке, где трое лейтенантов распивали и закусывали колбаской с лепешками и зеленью.
– А где это было? – с замиранием в кишках спросил я.
– В Кундузе, – машинально ответил рассказчик. – А что? В чем дело?
– А то, бля, что я – редактор этой газеты! – Я спрыгнул со второго яруса.
Дело было на ташкентской пересылке.
Лейтенанты было смутились и набычились, но я предложил им продолжить посиделки и достал бутылку дагестанского коньяка.
– Ну, не спалили до конца контору? – поинтересовался я.
– Нет. Даже в политотделе никто не знает.
Это хорошо, что не знают. Меньше будет мороки. На душе и так камнем висел не мною «утерянный» военный магнитофон.
Лейтенант был замполитом роты из 149-го полка, земляком Махно. Ну, понятно.
– А как загорелось?
– Да постреляли маленько. А потом ракету пустили, а она на палатку. Там же хвоя сухая в складках. Ну и занялось. Да мы все исправили.
– Как?
– Я в полку со старой палатки верх срезал. Бойцы пришили.
Вот таким было возвращение. Хватило этого предупреждения, чтобы взяться всерьез за строительство редакции. Вот он какой, жареный петух...
Груз особой важности
Махно с двумя солдатами был оставлен в палатке «на газете». Прапорщик Юша с двумя солдатами убыл в Ташкент за новым оборудованием. (Новое – это послевоенный вариант типографии АТ-56, кажется, с ручным набором и печатным станком БПП (пресс, тигельная машина, ее под этим названием знают полиграфисты). Еще обещали, спасибо тому капитану с монгольским разрезом глаз – Валере Бунину, линотип и плоскопечатную машину ПС. А я занялся стройкой. Игнатову было торжественно обещано, что 23 февраля состоится первый выпуск газеты на новом оборудовании, в новой редакции. Время с 10 января по середину февраля слилось в единый день.
Хорошо, что было где жить бойцам. Новая, добротная, теплая палатка. Работали с семи утра до десяти вечера. И пошло дело! Как-то повезло со стройматериалами. У меня было несколько литров спирта, помогли «спецы» (они приезжали по-прежнему) – его обменяли на дефицитную краску, электрофурнитуру, светильники.
Доработался до того, что и про баню забыл, и про военные дела. В итоге от всех волнений и забот заимел вшей. А может быть, потому, что жил в этом модуле? Да чего гадать, в Афгане вшей хватало!
Редакция, новая, преображалась на глазах. Настал день, когда, с благословения Игнатова, мы перегнали буксировкой нашу БПК из-под сосны, а потом разобрали родной очаг. Увезли все, оставив контуры забора и клумбочки. Красиво, чисто ушли. Теперь только издали я видел эту водонапорную ажурную башню, три сосны возле нее. Иногда пощипывало за душу. Просто ушел кусочек афганской жизни. Но было не до нежностей. Близился День Советской армии.
О том, что Леня Юша пересек границу со своей техникой, знали, наверное, все. Игнатов особо следил за типографией. Его хозяйство.
Юша приехал героем. Под Багланом, черт их понес по той дороге, колонну обстреляли, и в кунге (фургоне) типографии светилось несколько дырок. Я тут же сочинил легенду о том, что моджахеды, узнав о движении типографии, решили ее уничтожить. Нет. «Совершили нападение с целью захвата полиграфической техники...» Вот. Легенда была обмыта и занесена в наградной лист.
Но медаль «За боевые заслуги» Леня заработал честно. Его с этой беззащитной, тихоходной и очень приметной машиной гнали изо всех колонн. Он же рассказал мне, что сам видел, как во время обстрела боец из соседней машины одиночными простреливал собственный кузов. Леня потом заглянул в него. Там были алюминиевые емкости. Спирт скорее всего.
Когда в сумерках у ворот редакции выгружали плоскопечатную машину – чугунно-стальную конструкцию весом в три тонны – заглох автокран. Груз резко дернулся к земле. А под ним уже стояли, направляя движение, солдаты. Я рванулся, подставил плечо. Режущая, страшная тяжесть вдавила в землю. Да нас бы всех передавило. Ну и мне со всеми туда же дорога! Но сработала страховка. Только затрещал кузов «ЗИЛа» и дал перекос. Ничего, обошлось. Второй раз было в жизни такое. Осенью 1978 года под Ковелем, вытаскивая из болота проводоразмотчик, я дал команду зацепить крюк лебедки за железнодорожный путь. Машина вылезла на высокую насыпь. А тут курьерский, международный. Водитель в кабине, в кузове люди. Едва успели отцепить трос. Я также безотчетно шагнул к ближайшей к рельсам точке – левому краю кузова. И увидел белые от страха глаза машиниста электровоза. Состав пронесся в нескольких сантиметрах от борта машины. Хорошо, что пассажирский, короткий. Да и «негабариты» там исключены.
В тот день замкомвзвода, огромный осетин сержант Дзобиев, принес мне бутылку водки и какую-то снедь: «От солдат, товарищ лейтенант. Не отказывайтесь. Можно, мы тоже сегодня немного выпьем? Я сам за порядком посмотрю. Не беспокойтесь...» Это были желдорвойска. Но и теперь стали по-другому смотреть солдаты. А я что? Безотчетно, а может быть, со страху! Понимаешь, что потом с виной такой за гибель людей жить будет очень паскудно. Так что будьте бдительны во время монтажных и такелажных работ.
Жить стало веселее...
Помню точно: двадцать третьего февраля мы выпустили газету на новом оборудовании. Народ еще не был обучен ручному набору. Но героический прапорщик Юша запустил линотип и набрал две полосы формата А-3. Мало того, мы еще пустили красной краской «шапку»! Это была уже газета. Потом, естественно, все вернулось на круги своя, до майских праздников. Доводили до ума машины, учили солдат набору, верстке, печати. Но уже можно было работать.
У каждого своя коморка (это я скромничаю). Комната 3х4. Нужно только представить, что у тебя в Афгане есть комната (она же кабинет) в двенадцать квадратных метров. В ней стол, шкаф... А в шкафу матрас. Можно уже не идти в модуль или палатку. Не вдыхать запах военного общежития... Так и случилось. Жить мы стали в пусть еще сырых, но своих углах.
«Жить стало лучше, жить стало веселей». И тут объявился Куюня.
Недели за две до возвращения «блядного» сына, так его окрестил Махно, у нас побывал очередной корреспондент из «Фрунзевца» и сообщил, что наш «отосланец» все это время ошивался в окружной редакции. Стажировался, писал что-то. И обрел славу афганского героя. Ибо прихрамывал и утверждал, что был ранен в ногу.
– В ж... он был ранен. Мы его здоровым отправляли, – в сердцах сказал я.
Как и почему Куюню приветили в окружной редакции, стало ясно позже. Намного позже. «Голубое братство» и тогда уже было сильным.
Итак, «герой-гомик» со своей мягкой, извиняющейся улыбкой вновь составил нам компанию. На этот раз мы не стеснялись:
– Витя. Ночевать в модуле. В командировки только с политотделом. В полки не соваться. И не дай бог, что... Рассчитаюсь на месте...
Куюня что-то там верещал непонимающе. Но уже к солдатам нашим не лез. Да и те брезговали с ним общаться. Впрочем, работал он исправно. Писал заметки, вычитывал газету, с торжеством находя ошибки, особенно после корректора-машинистки Татьяны. Появилась у нас наконец-то женщина...