Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

После этого Устинов посмотрел на Огаркова и Епишева и произнес последнюю фразу: «Но уже поздно». Я этой фразы не понял и лишь спустя некоторое время узнал, что именно в этот день, утром 12 декабря, состоялось заседание Политбюро ЦК КПСС, на котором было принято окончательное решение о вводе советских войск в Афганистан.
28 декабря 1979 года после ввода наших войск в Афганистан мне начальником Главпура Епишевым было предложено срочно вернуться в ДРА для продолжения работы. Я попросил выслушать меня и заявил, что с приходом к власти Кармаля произойдет резкая смена кадров в армии, особенно среди начальников политорганов, и мне будет трудно работать, меня не поймут, лучше мне туда не возвращаться. Моя просьба была доложена министру обороны, в ЦК КПСС и была удовлетворена. Все дальнейшие события показали, что приход к власти Бабрака Кармаля стал трагедией для афганской армии. Ее уже нельзя было спасти и сделать боеспособной.
  
Я знаю, что и сейчас некоторые товарищи, которые неплохо знали обстановку того времени в Афганистане, продолжают считать, что ввод советских войск в эту страну был необходим. И все это понятно. Уж слишком велика была цена того, будет для нас Афганистан дружественной страной, или наоборот.
Но мы, военные советники, находясь в самых трудных условиях, лучше других понимали, что если мы ввяжемся в гражданскую войну, то будет беда. Афганистан — это не Венгрия и не Чехословакия. Еще до ввода войск в ДРА погибло 5 военных советников, а в годы войны погибло 190 военных советников и переводчиков и 664 были ранены.
Не могли не настораживать нас и местные природные условия, горный рельеф местности. Уже после первой встречи с Устиновым я попросил, чтобы меня ознакомили с тем районом местности, где афганцами был полностью разгромлен английский экспедиционный корпус. Вывод напрашивался один — мы в горных условиях неизбежно будем иметь немалые потери и в живой силе, и в технике.
Прошло 20 лет с момента штурма Дворца Амина и ввода советских войск в Афганистан, а боль не утихает.
Продолжаю и сейчас сожалеть, что в то время наши руководители не прислушались к голосу бывшего посла СССР в ДРА Пузанова, главнокомандующего Сухопутными войсками генерала армии Павловского. Они даже не были выслушаны соответствующими должностными лицами по возвращении из ДРА.
Роковой ошибкой наших руководителей было нежелание выслушать и самого Амина, который не раз заявлял нам, что готов оставить свой пост главы государства, если советские руководители посчитают это целесообразным.
Но особенно неоправданной, на мой взгляд, была ставка, сделанная нашими спецслужбами и международным отделом ЦК КПСС на Кармаля и в целом на фракцию «Парчам». С их приходом к власти начались все наши беды в Афганистане, развал афганской армии стал неизбежным, ибо она в основе своей была халькистской. Понесенные жертвы при штурме Дворца Амина и в ходе всей войны оказались напрасными, хотя, конечно, мы в Афганистане немало сделали и полезного по становлению армии, защите мирного афганского населения от наемных и мятежных банд. Но в конечном счете Апрельская революция все же потерпела поражение. Я уже не говорю о той грязи, которую в последующем Кармаль обрушил на Советский Союз.
В настоящее время многие тысячи афганских патриотов, которые сотрудничали с нами и преданы нам, брошены на произвол судьбы. Многие из них бедствуют в России, не получив никаких прав и гарантий на жительство. Их каждый день обирает и грабит наша доблестная милиция. Некоторые счастливчики сумели уехать в Западную Европу и по-человечески там обосноваться. Но все они мечтают вернуться на свою родину и могут быть очень полезными для России.
Наверное, было бы несправедливо утверждать, что мы из войны в Афганистане не извлекли никаких уроков и выводов. Но вот что касается тесного сотрудничества и взаимодействия силовых структур, особенно армии и госбезопасности, то первая чеченская война вновь наглядно показала эти изъяны.
Я совершенно не сомневаюсь, что не только для Пономарева, для Епишева, а в целом для всего нашего руководства революция оказалась делом неожиданным. Если даже для самого посольства и для посла это в какой-то мере явилось неожиданностью, то о Центре и разговора быть не может.
Со мной полетели еще пять политработников сразу и человек 12 советников в дивизии. Но за четыре или за пять дней до нашего отлета туда была направлена группа во главе с начальником 10-го Главного управления генерал-полковником Зотовым. Вместе с ним был Начальник Управления кадров Главного Политуправления генерал-лейтенант Агафонов. Поэтому я был осведомлен, что мы с ним должны встретиться на аэродроме. Мы прилетим, а они должны этим рейсом возвращаться обратно. У нас был всего час, может быть, полтора там, в аэропорту поговорить, что они за эти четыре дня увидели и какое их впечатление. Зотов и Агафонов мне немножко поведали, так сказать, о настроениях, о своих умозаключениях. Долго нельзя было тут разговаривать, потому что меня встречал уже назначенный Начальником Главного политуправления товарищ Экбаль. Он стоял где-то в стороне, куда я подошел.
В тот же день я был у Амина. На второй день меня представили Тараки. Обстоятельные беседы были. Доброжелательные очень и та и другая. Просьба с их стороны была, по существу, одна:
«Мы знаем, что у вас есть политорганы, есть партийные организации, стройная система учебы, мы хотим, чтобы в нашей армии было то же самое. Сделайте все по вашему образцу».
Ну, я в свою очередь говорю: по нашему образцу делать, наверно, не надо, и мы не будем это делать. Надо учитывать и ваши особенности, и мы все-таки 70 лет уже имеем эту структуру, ее совершенствовали. Начинали от небольшого, а пришли к большому, крупному, с большими изменениями в ходе этих 70 лет. Поэтому, я говорю, дайте мне возможность разобраться самому на месте, а потом я выскажу вам, как бы мне представлялось, с чего начать работу.
Сразу я перед ними поставил вопрос, что уж если создавать политические органы, структуру которых я вам представлю, то мне будут нужны люди. Поэтому я сразу прошу вас, чтобы вы мне дали возможность отбора вместе с начальником Главного политического управления из командных кадров, из технических кадров на политработу. Они согласились, и это единое мнение было, что на политработу сейчас к нам, в армию, надо направить самых лучших, самых преданных. Тараки и в этот раз, и в последующем многократно мысль высказывал: мы понимаем, что у вас пролетариат был в стране, что с самого начала победила диктатура пролетариата. Пролетариат, крестьянство, союз с солдатскими массами. А у нас пролетариата, по существу, нет, поэтому наша армия на какой-то промежуток времени будет выполнять эту роль. Главный акцент делается на армию, чтобы у нас после службы в армии люди несли идеи и политическую закалку в кишлаки, в аулы до самых низов. Кадры были подобраны достойные. Правда, в последующем обратный отток начался, потому что мы с политработы оправдавших доверие и устоявшихся людей передавали на командные должности, но уже на вышестоящие должности. Причем старались подбирать халькистов и парчамистов, хотя первых было значительно больше.
Должен сказать, что со стороны политработников, которых мы учили и которые с нами работали, негативных отношений не было. Взаимоотношения были рабочие, требовательные, в том числе с Экбалем Вазири, хотя иногда я был неправ. Однажды через переводчика Диму выяснилось, что Экбаль с семьей бедствует, получая зарплату 1700 афгани (при моей зарплате 17000 афгани). У него же жена, ребенок, двое племянников, постоянные гости из Пакистана, так что он вел полуголодный образ жизни. После ему немного прибавили, и я иногда начал приглашать его к себе на чай.
  
К моменту выхода партии из подполья в ней насчитывалось 2473 члена партии, из них семь процентов парчамистов. Потом стало известно: по указанию Бабрака часть своих сил они скрыли, утаили, не легализовали.
Поэтому соотношение было явно не в пользу парчамистов. Процесс легализации партии шел очень тяжело, даже Амин категорически отказывался легализовать и выводить партию из подполья. Удалось это сделать только через Тараки, но процесс был болезненный.