Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

Теперь они летели в стороне от караванных троп, где на карте был помечен колодец Тагаз, и где, по словам афганца, должен был пройти караван.
Суздальцев прижался лбом к иллюминатору, чувствуя дребезг стекла. Пески из красного кварца тянулись монотонно, вздувались и опадали, порождая в сознании странное колыхание, сонную одурь. Казалось, снизу к вертолету тянутся туманные духи, окутывают вертолет мглистой дымкой, проникают сквозь обшивку, дурманят. Будто внизу дымился огромный кальян, и сладкая муть кружила голову. Это был сон наяву, чары пустыни. Видения включали в себя полустертые воспоминания, помещенные в несуществующие сюжеты, которые создавали духи песков.
  
Ему вдруг явилась учительница младших классов, рыжеволосая, с зелеными глазами, которая рождала в нем, мальчике, постыдные желания. Теперь учительница бежала по пустыне с развеянными волосами, обнаженная, с белой грудью, и он видел ее крепкие ягодицы, взрывы песка из-под пяток, мутное желтоватое зарево, в которое она превратилась. Еще ему привиделся верблюд с пыльной шерстью, с грязными мешками на боках, в каких перевозят хворост, кизяки и колючки. Он заглядывает в мешки и видит, что они полны елочных игрушек, тех, что у него были в детстве. Серебристый дирижабль с надписью «СССР». Хрупкая пятиконечная звезда с рубиновым блеском. Волшебный петух с радужными хвостом. Стеклянная пика, которую мама надевала на колючую макушку. Он извлекает игрушки, и они исчезают с ладони, словно их сдувает ветром. Еще он вспомнил белобрысого, вечно хмельного монтера, который ходил по квартирам, чиня водопроводные краны. У него на боку всегда болталась противогазная сумка, полная разводных ключей и ржавых обрезков. Теперь монтер заглянул в иллюминатор, и лицо его было просветленным и строгим, на боку висела шитая из ковра, усыпанная блестками сумка, из которой торчало радужное павлинье перо. И еще одно волшебное видение — тетя Поля, маленькая, смешливая, бойкая, та, у которой он жил в кособокой избушке. Она вносит в избу петуха, держит его на руках, как ребенка, и петух мерцает розовым глазом, пламенеет гребнем, вырастает у нее на руках, заглядывает в иллюминатор вертолета.
Он спал с открытыми, обращенными к пескам глазами, и пустыня одаривала его сновидениями, в которых возникали забытые московские переулки, шелестевший в водостоках дождь, запах жасмина с белыми, как сливочное масло, цветами, в каждом из которых дрожала сладкая водяная капля, заиндевелое оконце избушки с узорной тенью шиповника.
Суздальцев почувствовал толчок, словно вертолет перепрыгнул с одной ступеньки на другую. Он очнулся. Очнулись солдаты, крутя панамами. Очнулся майор Конь, перекладывая автомат из руки в руку. Очнулись пленники, которые, казалось, спали, сблизив головы. Из кабины выглянул Файзулин в шлемофоне, кивком подзывая Суздальцева. Тот подошел. Через голову бортмеханика, сквозь ребристое остекление кабины увидел впереди, на желтых песках, черточку, похожую на изогнутого червячка. Головная машина с номером «44» нырнула ниже, делала слабый вираж, заходя на караван.
— Этот? — крикнул сквозь рокот винтов Файзулин. — До колодца Тагаз километров восемьдесят.
Майор Конь сдернул с сиденья Гафара, подтащил к кабине, втиснул в тесное пространство, где на металлической штанге поместился борттехник. Схватил афганца за шиворот и стал нагибать его голову, как делают с кошками, словно старался ткнуть бородой в караван.
— Твой? — рыкал он. — Твой, говорю, караван?
Афганец мучительно дергался, всматривался в цепочку верблюдов, а майор толкал его взашей, перекрикивая металлический рокот:
— Мы в районе Тагаза. Ты клялся Аллахом. Твой караван?
— Мой, господин, — тоскливо оглядываясь, произнес афганец. Суздальцев видел, как съехала ему на лоб красная шапочка, как болезненно раскрывается в бороде его разбитый рот, в котором был виден сломанный зуб. Глаза афганца жмурились, словно не хотели видеть бескрайние пески и черные горошинки затерянного в песках каравана.
— Садимся, — крикнул Конь Файзулину и оттащил афганца на место.
Вертолеты совершали одинаковые развороты. Шли вниз, сближаясь с караваном. Суздальцев знал — Свиристель уже выпустил очередь из курсового пулемета, дырявя песок, делая знак остановиться. Погонщики понимают язык пулемета. Они или начнут сползать с верблюжьих горбов, чтобы покорно ждать, когда подбегут спустившиеся с неба солдаты и станут осматривать свисающие тюки; или, если в тюках оружие, к небу взметнутся гранатометы, отбиваясь от машин дымными выстрелами. И тогда вертолеты, один за другим, станут пикировать на караван, атакуя снарядами, превращая караван в месиво крови, костей и песка.
Вертолеты поделили функции. «Сорок шестой» с десантом стал приземляться у каравана в точке, недоступной для гранатометного выстрела. «Сорок четвертый», сверкая винтами, на «бреющем» стал нарезать круги, охватывая караван устрашающим блеском и грохотом, готовый взмыть и направить сверху истребляющий удар.
Суздальцев чувствовал, как покачивается вертолет, нащупывая землю. За стеклами бушевала рыжая буря песка. Борттехник отворил дверь — хлопок жара, колючий вихрь проникли в вертолет. По знаку командира солдаты, щуря глаза, стали выпрыгивать, падая сверху на близкий бархан. Командир скакнул последним, исчезая в полукруглом проеме, словно кинулся в печь.
— Присмотрите за этой гребаной парой! — крикнул Конь, указывая стволом на афганцев. — Если что, дырявьте! — и тяжко прыгнул, проваливаясь в рыжий огонь. Суздальцев видел, как просунулось из кабины рыльце короткоствольного автомата. Заметил, как прижались друг к другу братья. Прихватив оружие, прыгнул, ощутив на лице наждачное прикосновение песка.
Несколько секунд бежал с закрытыми глазами, слыша, как удаляется звон винтов и остается за спиной песчаная буря. Открыл глаза. Смугло-золотая лопасть бархана. На ней бегущая веером цепь — за каждым солдатом отпечатки следов. Острые, работающие в беге локти, белесые панамы, выставленные автоматы. Сильные скачки командира — длинноногий, с «лифчиком» на животе, он похож на кенгуру. Майор Конь, блестя лысиной, мощно бежит, вышвыривая из-под подошв буруны песка. Впереди, приближаясь, застыли четыре верблюда. Выгнули шеи, воздели маленькие головы, на боках пестреют тюки. Рядом с опущенными руками погонщики. Черные, похожие на маски лица, белые тюрбаны, долгополые балахоны. И в нем, Суздальцеве, внезапная жаркая сила, бурный азарт, нетерпение ловца, перед которым возникла дичь. Долгожданный караван, который выискивали и подстерегали неделями, выследили, застигли врасплох, и ему некуда скрыться, он захвачен в кольцо пятнистой, носящейся кругами машиной, легкими в беге солдатами, их прыгающим, на длинных ногах, командиром.
Он бежал, стараясь не отстать, всасывал раскаленный воздух. Песок был нежный, как замша. Глаза следили за недвижными, в белых балахонах, погонщиками, за их упавшими вдоль тела руками, ожидая, что эти руки метнутся вверх, выхватят из-под одежд автоматы, и тогда — уклоняться от пуль, кидаться на шелковистый бархан, посылать вслепую долбящие очереди, слыша издалека чмокающий звук попаданий.
Страх мешался с азартом охотника, превращался в пьянящее веселье, в котором были бессознательная молитва, яростное ожидание схватки и мимолетное изумленье. Вокруг — огненная бесконечность пустыни, и в этой марсианской пустоте малая горстка людей сближается, чтобы превратить свою встречу в убийство. И внезапное, бог весть, откуда видение, — он, юноша, держит в руках сосульку, смотрит сквозь синий лед на девичье лицо, видит, как во льду переливается розовое, белое, голубое.
  
Подбежали, охватили караван полукругом, наведя автоматы, чтобы каждый верблюд и погонщик оказался под прицелом. Верблюды, худые, с клочковатой шерстью, поднимали надменные головы, блестели чернильными, в белых ресницах, глазами, скалили желтые зубы. На горле у зверей тренькали колокольчики. Укрепленные на горбах, свисали на бока полосатые, покрытые латками тюки, раздутые, острыми выступами. Четыре погонщика, тощие, узкоплечие, с одинаковыми, черно-лиловыми лицами, тревожно смотрели из-под рыхлых тюрбанов. На плечах висели шерстяные покрывала, защищавшие среди пекла, греющие во время холодных ночлегов.