Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
Он сидел с пристегнутым парашютом в «барокамере», у перегородки с застекленным оконцем, сквозь которое виднелись освещенные тусклой лампочкой деревянные бруски. За иллюминатором было темно-синее небо, в котором близко от самолета светила полная бело-голубая луна. Ее холодный свет лежал на алюминиевом крыле, трепетал в стеклянно-размытых пропеллерах, скользил по вершинам гор, на которых ледники мерцали, как глазурь, и проплывавшие под крылом горы казались огромными сервизами.
Он прислушивался к дрожанью обшивки, которая странно начинала воспроизводить мелодию какой-нибудь тягучей песни. «Ой, ты сад, ты мой сад, сад зелененький», — пел самолет, и на каком-то слабом перебое винта мелодия менялась на другую: «Что ты жадно глядишь на дорогу в стороне от веселых подруг…» Он слушал металлические хоры, смотрел на луну, и мир, в котором он находился, казался зачарованным и необъяснимо странным. Хребты азиатской страны, в которых повисли ледники и снежные лавины, гробы за металлической стенкой, лямки парашюта за спиной, приоткрытая дверца кабины, сквозь которую видны фосфорные циферблаты приборов и голова летчика в шлемофоне. И убитые, запаянные в цинковые саркофаги, забитые в деревянные ящики, летят под этой луной. И он летит под этой луной, пока еще живой, но обреченный умереть. И внизу, невидимая, существует страна, и в ней война, и над всем — ночное окруженное туманными духами светило, вокруг которого дымчатые радужные кольца.
И вдруг на этой высоте, в этом лунном обморочном полете, он вспомнил теплый лес. Отекающие золотистой смолой тяжелые ели. Пернатые листья папоротников. Синюю ягоду черники, выпускающую на его пальцы малиновый сок. И какая-то бесшумная птица, стеклянно сверкнув, слетела с елки и исчезла в лесу. И у лесника Полунина, забрызганные росой, блестят сапоги.
Это вспоминание догнало его через много лет на высоте, над этими ледниками, и он горько встрепенулся, подумав: ведь где-то сейчас есть тот чудный летний лес, и вырытый пруд, и летающие голубые стрекозки; и мужики подходят к воде, и темная вода вздувается от невидимых стремительных рыбин…
Суздальцев лежал в ночи, зная, что листки исписаны его электрическим остывающим почерком. Тот, сидящий в барокамере человек с парашютом, и он, Суздальцев, лежащий в тесной каморке, — один и тот же человек. Война, которая уже бушует где-то в отдаленном будущем, — это его война. Она ищет его в настоящем, отыскивает его, лежащего в деревенской избе, забирает в свое грозное, неизбежное будущее.
Глава 17
Стояла жара. Небо было белесое, пылающее. Который день в нем не появлялось ни облачка. Солнце с утра накаляло воздух, в котором чахла тоскующая по дождям зелень. Глаза болели от ровного слепящего блеска. Сосновые боры стояли красные, горячие, накаленные, пахнущие смолой, спиртом, пропитанные горючими веществами. Казалось, в стекленеющих вершинах бушует прозрачное голубое пламя. Достаточно малой искры, чтобы лесной спирт и смола взорвались огненным взрывом, превратили бор в огромный пылающий шар. В нем станут гибнуть муравьи и лоси, белки и заблудившиеся грибники, и этот чудовищный шар огня покатится по окрестным лесам, оставляя после себя серое горячее пепелище.
Наступил день, когда лесники получали зарплату. Все они из своих деревень прибывали в Красавино, откуда автобус увозил их в сторону города, в лесничество. Там они получали наставления и порицания лесничего. Встречались с покупателями дров и строительного леса. А также получали зарплату, неторопливо и важно засовывая в карман невеликие деньги, которых ожидали их жены, пребывавшие в страхе за своих, любителей выпить, мужей.
И на этот раз Суздальцев соединился с ними на автобусной остановке. Лесники по случаю визита в лесничество были не в обычных резиновых сапогах и походной поношенной одежде, а принаряженные, в чистых рубахах и пиджаках. Приехавший издалека хромой Капралов нацепил форменную фуражку с начищенными до блеска дубовыми листьями. Все они ожидали автобус, степенно переговаривались, когда на дороге показался шальной грузовик. Шумно затормозил на остановке. Из дверцы высунулся возбужденный совхозный водитель:
— Ну, вы, короеды, лес у Тереньтьевского болота горит! Огонь на бор перекинется, тогда Мартюшинской ферме хана. А вы тут губы развесили!
Весть была внезапной и грозной. Горели еловые посадки, густые, с множеством сушняка, сцепившиеся в непролазную чащобу. Эти посадки тянулись от болота широкой полосой, сужались клином, шли тонкой лентой, примыкая к красному сосновому бору.
— Откуда огонь? — спросил шофера Ратников, помрачневший, обеспокоенный, мгновенно оставивший свои обычные шуточки.
— От болота. Должно, туристы костер запалили. Надо в город звонить пожарным.
— Стой здесь. Сейчас топоры и лопаты достанем. Отвезешь на пожар.
Все, кто ни был, и Суздальцев с ними, пошли по домам, забирая у хозяев топоры и лопаты. Наказали идущему в совхозную контору зоотехнику звонить в город. Сами повскакали в кузов, забросали инструмент, и воспаленный грузовик развернулся и помчал их туда, где случилась беда.
Сидя в трясущемся кузове, среди ссутулившихся лесников и звякающих топоров и лопат, Суздальцев издалека увидел бледный дым — горел сухой смоляной лес, не оставляя копоти.
— Зачем к болоту гонишь? — крикнул в кабину Полунин. — Там не спасешь. Давай заезжай со стороны бора. Там перекопать землю, еще успеть можно!
Грузовик съехал с дороги, затрясся по проселку, уткнулся в покрытый кочками луг на краю посадки и встал.
— Разворачивайся и дуй в Мартюшино. Вези народ, а мы тут от бора огонь отсечем.
Грузовик укатил, а они бежали, спотыкаясь о кочки, к серебристо-коричневым, почти лишенным зеленой хвои посадкам, из которых исходил сужавшийся клин. Тянулся вдоль луга к бору, с красными высоченными соснами, с туманной синевой вершин, которые, казалось, уже начинали дымиться.
Их было шестеро. Трое из них — Капралов, Кондратьев и Ратников — стали рубить молодые елки, вгрызаясь в их хрустящую путаницу. Подныривали под сухие ветки, ударяя топорами в стволы. Срубленные деревья они оттаскивали назад, освобождая пустой коридор, стараясь отсечь посадки от бора. Другие трое, и вместе с ними Суздальцев, орудовали лопатами. Рыли противопожарную борозду, расширяя защитное пространство между приближающимся пожаром и туманно-красным бором.
Звенели топоры, хрустели падающие елки. Лопаты врезались в серую сухую землю, рассекая корни, сдирая слой сизого лишайника и кусты глянцевитой брусники. Суздальцев орудовал лопатой, вонзая острие в землю, глядя на близкие посадки. Пожар еще не был виден, но его приближение оповещал отдаленный гул и начавшийся ветер, дувший прямо из чащи, несущий сладковатый самоварный дым.
Лесники работали надрывно, яростно, как единая артель, понимавшая смысл своей неистовой работы. Суздальцев поспевал за ними, мускулы его дрожали от напряжения, лопата с треском перерубала корни. Он вдруг увидел, как мимо, из посадок, стелясь по мхам и лишайникам, выскользнули две белки, большими скачками промчались в сторону бора, спасаясь от огня. Из посадок стали вылетать лесные птицы, по одной, парами, целыми стайками. Молча, взмывая и опускаясь, летели в сторону недвижных сосен. За ними, невидимый, гнался пожар. Рыжие муравьи из подземного муравейника тянулись со своими яичками, все в ту же сторону, прочь от посадок, вытягиваясь по незримым линиям, которые прочертил страх.
Суздальцев глядел на убегающих тварей. Ощутил тот же, что и они, ужас, роднивший их всех перед лицом беспощадной стихии. Преодолел страх, стал копать с удвоенной силой.
Они копали, рубили, обливаясь липким горячим потом. Пожар приближался. Казалось, кто-то огромный продирается сквозь посадки, хрустя сапогами. И оттуда, откуда он приближался, тянуло жарким дымом, едким запахом скипидара и горячей смолы, от которого слезились глаза. Еще не было огня, но над вершинами летели кусочки пепла, прах сгоревшей хвои. Хватая ртами едкий дым, они рубили и копали, словно торопились успеть до наступления врага, который был уже рядом, опережал их в своем яростном неодолимом стремлении. Суздальцев подумал, что вот так копали противотанковые рвы на подступах к Москве. Так торопились отрыть окопы перед наступающим танковым валом.