Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
Я сидел и курил остатки «Беломора», ждал нового приятеля. В беседку заглянули двое парней. Такие спортивные ребята, крепкие, подтянутые, но явно, как и я, под мухой. Все в спортивных костюмах «Адидас», с короткими, почти под ноль, прическами. Замечаю у одного из них на ногах кроссовки «Ромика», от этого становится тепло в груди. Сколько же афганской земли я поотталкивал от себя, как в песне Высоцкого, близнецами этих кроссовок?
Парни сели без приглашения за столик, один рядом со мной, другой плюхнулся на скамейку напротив.
– Выпить есть? – спрашивает тот, в «Ромике».
Отрицательно качаю головой:
– Пока нет. Но скоро будет. Приятель пошел за бутылкой, вот-вот вернется.
Парни перемигнулись – это мы удачно подошли. Я понимаю, что ребята нарываются, ищут приключений, но добродушие никак не покидает меня. Опять смотрю на часы, что-то задерживается мужичок, прошло уже почти двадцать минут.
Один из спортсменов заметил мои японские часы.
– Слышь, военный, не хочешь поменяться? – Задрал рукав спортивной куртки, показал дешевую электронную безделушку с семью мелодиями, нажал на кнопочки, заиграла музыка. – Крутые часики. Фирма! – сделал ударение на «а». Расстегнул пластиковый браслет, положил китайское барахло передо мной.
Беру черные часы «Монтана», усмехаюсь:
– Нет, обмен не состоится. Продажа тоже.
– А отъем имущества? – ухмыльнулся тот, что напротив.
– Да не нужны мне ваши часы. Не собираюсь я их отнимать.
Кладу «Монтану» на стол. Чувствую, как водка будоражит кровь, хочется куражиться.
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы, – заулыбался хозяин часов. – Да ты, кентяра, не врубаешься, что ли? – Он вынул из кармана ножик. – А так доходит, кто у кого отнимает?
– Доходит, – вздохнул я, схватил со стола пустую водочную бутылку, крепко стиснул горлышко пальцами, ударил о металлический столбик стола. Другой рукой обхватил шею соседа слева, крепко сжал локтевым суставом, «розочку» приставил к его шее. Спортсмен под моей рукой испуганно захрипел, попытался отдернуться от острых стеклянных зубцов, но деваться ему некуда, дощатые стены беседки не пускают.
Я притиснул бутылку сильнее, кожа продавилась, прорезалась отбитыми гранями, набухла кровавыми порезами, пока неглубокими, но ведь все в моей власти.
– Ты это, ты чего… – заегозил спортсмен напротив. – Мы ж тебя щас положим тут, тварь ты поганая!
– Угу, – соглашаясь, киваю. – Ты ножичек-то брось. Вот сюда, мне под ноги. А то чуть рукой выше дерну, и прости-прощай!
Парень испуганно бросил нож на землю:
– Все, все, все, – торопливой скороговоркой затарахтел он. – Мы ж пошутили, и только…
– Ладно, свободны! – Придавливаю подошвой нож, отпускаю захват, отбитую бутылку кладу на стол. – Я же сказал – свободны!
Парни вскочили со скамеек, агрессии как не бывало.
– Ну, мы, это, пошли, – загундосил бывший владелец китайских часов.
Почему бывший? Так ведь я только потом заметил, что «Монтана» остались лежать на столе.
– Конечно, – киваю в ответ. Закуриваю папиросу. – Парни, если есть вопросы, еще с часок буду тут. Заходите.
Спортсмены попятились к выходу из беседки и быстро ушли в глубину двора.
Я иногда размышлял над этим происшествием. Если бы это произошло через пару лет, когда спортивные братки набрались силы, хамства и беспредела, не писал бы я, возможно, этих строк, поскольку сшибли бы мне они бейсбольными битами башку с плеч где-нибудь неподалеку от той беседки. А так – тихо-мирно разошлись. Да еще я и в наваре остался, ножичек-бабочка вот трофейный, китайские дешевые часики…
Вскоре появился мужичок с бутылкой водки, пучком редиски и пачкой «Примы» в руках. Пить мне уже не хотелось, заторопился домой. Мужичок никак не мог понять перемены моего настроения; все спрашивал, может, обидел меня чем или что? Я вынул из кармана сегодняшнюю добычу:
– Брось ты, дядя. Все пучком… – Усмехнулся своим воспоминаниям. – И торчком… Держи вот на память. Трофеи. – Выложил на стол часы и ножик.
– Нет-нет, ты что, герой! – испугался дядька. – Зачем? Это же памятное, наверное?
– Ну да, памятное, – согласился я. – Вот и бери на память.
Я поднялся со скамьи, чуть пошатываясь, вышел из беседки, отгоняя навалившееся вновь опьянение, и пошел прочь со двора.
* * *Подоспели мы тогда к погранцам, как говорится, к шапочному разбору. Конечно, мы предполагали, даже знали, что бой там давно закончился и парни просто ждут от нас помощи в качестве саперов. Ну, сапер-то у нас был, да еще какой, целый Сержик Оганесян, Дизель. Как уж он справится со своей задачей, пока не известно, но в зеленке отличился, чего уж там. Как только прибыли на место, продираясь сквозь заросли дикого винограда, сразу вылезать из них не торопились, прислушивались, присматривались. Мало ли, как изменилась здесь оперативная обстановка. Хоть и не слышали ни стрельбы, ни взрывов, это еще ничего не значит. Абсолютно. Бывало, что и более крупные подразделения, чем экипаж единственного БМП, духи вырезали совершенно бесшумно. Ну, и нарваться на пули своих же шурави было бы тоже глупо.
Мы залегли за кустами винограда, Лиса по команде ротного выдвинулся вперед, зашуршал легонько сухими лозами, исчез из виду. Минут через десять раздались крики, шум, лязг автоматных предохранителей. Вскоре Лиса открыто позвал нас:
– Все в порядке. Свои!
Ага, свои. Это точно! Гена стоял в обнимку с винтовкой у дороги и тыльной стороной левой ладони растирал по физиономии кровь из разбитого носа. Блин, жаркая встреча! К нам выскочил крепкий, невысокого роста паренек, безошибочно узнал в усаче офицера, подошел ближе. Не используя армейских уставных формальностей, не вскинул руку к замурзанной панаме, просто доложил – мол, так и так обстоят дела, доложил сержант Синицын, командир БМП. Ясное дело, извинился за расквашенный нос Лисы. Кулаков даже расчувствовался, пообещал дыню очень серьезных размеров снайперу за то, что был обнаружен и бит. Лиса индифферентно хмурился, сидел на корточках, держал перед собой «эсвэдэшку» и жевал спичку. Но сержант был честным до конца.
– Товарищ… ммм… – все силился понять звание Кулакова.
– Капитан, – подсказал ротный.
– Капитан, – послушно повторил Синицын. – Мы бы пропустили вашего снайпера. Тут так получилось, что вон механик наш, Билибин, срочно в кустики ушел, мучается поносом третий день. – Сержант показал рукой на парня в шлемофоне, сидевшего спиной к полуразрушенному доту, явно измордованного желудочными болями. – Нажрался, скотина, трофейной сушеной дыни, теперь дрищет как котяра помойный.
Синицын явно был рассержен; на его серые глаза наплывали черные тучи, скулы наливались краснотой, даже кулаки сжимал от возмущения сержант. Бедолага Билибин пытался вжаться в каменную стену дота, потом бочком переместился к примыкающему дувалу и исчез в проломе.
– Вот, опять! – взмахнул руками сержант.
– Отставить лирику, – ухмыльнулся Николаич. – Давай показывай, что за дела тут у тебя.
Сержант полез в гору, у подножия которой и стоял кишлачок с дотом. За ним двинулись Сержик, Малец, Шохрат с «РПК» на груди, какой-то парнишка из экипажа бээмпэ и Кулаков. Мы с Лисой остались на месте, рассредоточились по сухой зеленке; вместе с нами разошлись погранцы – тот самый механик Билибин, все не снимающий шлемофон, еще один сухой длинный поджарый парнишка, на ходу представившийся стрелком Иваном Начальником. Мы с Геной переглянулись:
– В смысле, начальник?
На офицера парень явно не тянул, хорошо, если полных девятнадцать исполнилось. Ваня понял наши взгляды, улыбнулся:
– Не, Начальник – это кликуха. А так я просто – Великий. Фамилия такая.
Фамилия как фамилия. Всяко бывает.
Билибин оказался неподалеку от меня. Пока мы, напрягая зрение, рассматривали склон горы, куда ушли наши, наблюдали за кишлачком в десяток дувалов, я узнал, как Лиса выхватил гостинца.
Саня Билибин, не таясь, рассказал, как было.