Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
Какой-то мыслитель здесь, в Афгане, решил, что спаренные рожки очень и очень нужное дело, поскольку якобы дают возможность быстро перезарядить автомат. Дальше больше. Некоторые его последователи умудрялись скрутить вместе даже три магазина! Да уж, воистину, человеческая мысль есть зело велика и всеобъемна. Только… Впрочем, посудите сами, так бы я начал свою речь, естественно, содранную со слов комроты. Если ты «на войне», залег где-то за камушком маленьким, уперся магазином в землицу, куда сам хочешь врыться по самую маковку, долбишь из «калаша», елозишь рожком. Тут – на тебе: патроны в первом магазине закончились. Суетливыми ручонками отстегиваешь пустой магазин, вставляешь второй, тот самый, который изолентой к первому прикреплен. Суешь его на место, передергиваешь затвор, а тут тебе – ага. Засорился магазин от пылищи, патрончик – хоп, и перекосило, заклинило оттого, что засорился патронник. И вот тут самое интересное начинается. Бой идет, а ты мучаешься с извлечением того самого грязного патрончика. Красота?!
Еще были самоделкины, что таскали с собой на «калашах» магазины от «РПК». Бесспорно, патронов в них ровно в полтора раза больше, чем в автоматных. И это есть весомый плюс. Но! Представьте себе опять же бой на открытом месте, когда вжимаешься в любую неровность, чтобы скрыться от глаз и пуль вражин. Но никак не выберешь лишнего сантиметрика, чтобы голову спрятать, поскольку торчит твоя маковка, пусть и в каске, на целых десять сантиметров выше, чем торчала бы бестолковка с обычным автоматным магазином. Почувствуйте разницу, как говорится! Ничего этого лейтенант пока не знал и поэтому красовался с глупыми сдвоенными магазинами. Да бог с ним! Может быть, потом поймет или расскажет кто-нибудь из боевых офицеров. Нет – так и будет ходить до замены.
Вопросы лейтенант задавал заинтересованно, просил по многу раз повторить сказанное, пытался уцепиться, как и я тогда, на посту, хоть за что-то, что могло помочь понять, куда и почему девался Юрка. Позволял курить во время допроса его дешевые сигареты без фильтра «Донские», предлагал воды. Все мои слова он тщательно записывал на бумагу ровным округлым почерком, уверенно заваленным влево, перечитывал, исправлял ошибки. Читать написанное не давал, в конце допроса вкладывал листы в целлулоидную прозрачную розовую папку, щелкал кнопкой застежки и вызывал конвой. За семь дней папка солидно потолстела, что, видимо, придавало уверенности лейтенанту в скором раскрытии дела.
Капитан же, полная противоположность лейтенанту, сидел за столом в форменной рубашке с короткими рукавами, расстегнутой до пупа, в солдатских хэбэшных штанах и в пластиковых тапочках на босу ногу. На допросы приносил с собой вентилятор, такой старинный агрегат. Видел я их в далеком детстве на работе у мамы. Коричневый металлический корпус, резиновые изогнутые лопасти, массивная станина и черная кнопка немалых размеров. Следователь устанавливал вентилятор в режиме «подхалима» на краю стола, и горячий воздух обдувал то его, то мое лицо, создавая иллюзию прохлады. Капитан сам курил, мне не запрещал тоже, но сигарет у меня не было, а своих он не предлагал. Его допросы отличались стремительностью, хотя в них четко прослеживалась та же методика, что и у лейтенанта, – вопросы повторялись раз за разом. Записи допросов прекратились на второй день. Корявым почерком на нескольких листах капитан записал что-то и изредка поглядывал в них; чувствовалось, что он давно понял бесперспективность так называемого дела, поэтому отчаянно скучал, всем своим видом показывая, что это осточертело ему еще больше, чем мне. В заключение нашего очередного общения капитан просто выставлял меня за дверь, указывая на нее ладонью, предоставляя мне самому сдаться конвойному.
Так и шли дни за днями. В девять часов утра меня вели на первый допрос, в полдень возвращали в одиночную камеру; караульный приносил котелки с кашей и супом, я съедал обед и ждал, сидя на земляном полу, следующего допроса. Гауптвахта была у нас импровизированная: одиноко стоявший загон для овец, связанный из тонких жердей, обмазанный глиной вперемешку с мелко нарезанной соломой. Крыша тоже была сложена из жердей, поверх которой навалили верблюжьей колючки. В общем, тюрьма была прозрачной, сквозь многочисленные щели свободно проникало солнце, но в то же время глиняные стены долго держали ночную прохладу и раскалялись ближе к вечеру, когда я возвращался после допроса. Охрана «губы» была такой же призрачной, как и крепость стен помещения для арестантов. Солдаты сидели в тени, меняя свое расположение соответственно передвижению солнца. При желании можно было легко уйти оттуда, но только некуда, разве что в родную палатку. Парни приходили ко мне поздно вечером, после отбоя, садились за глухой стеной, просовывали мне сквозь щели сигареты, кое-что из жратвы, и мы подолгу либо молчали, либо потихоньку разговаривали обо всем, не трогая только темы, касающейся Юрки. Через пару дней после возвращения в часть и моего ареста Лиса подтвердил сообщение Негорюя о том, что действительно началась крупная войсковая операция, в результате которой мы могли зависнуть на блоке не только на пару недель, но и провести там целый месяц. Так и случилось, только вот торчала на перевале группа Татарина.
Парни заметно нервничали, да и я тоже. Ведь раньше как было? Если начиналось какое-то активное движение, одними из первых в место предполагаемых боевых действий выдвигалась и наша группа, среди множества подобных. И это было нормально, и это было хорошо и правильно. Теперь же мы сидели в полку, ждали, чем закончится следствие.
Пришел ко мне и капитан Кулаков. Как и парни, сел у стены, просунул мне пачку болгарских сигарет (даже шоколадку сунул), просил вспомнить все, что произошло на посту. Я охотно ему все рассказал, вспоминая поминутно, кто и что делал, о чем говорили, за что я ударил Соплю. Ротный молча слушал, вздыхал, никак не комментируя мой рассказ; только перед уходом еще раз вздохнул тяжело, легко хлопнул ладонью по глиняной стене; однако этого хлопка хватило, чтобы несколько пластинок штукатурки легко заскользили вниз, зашуршали по соломенным вкраплениям.
– Да, Серега, это – залет! – Поднялся с земли и добавил: – Ладно, отдыхай!
А я и правда отдыхал. Чувство бессонницы я еще не испытывал, угрызения совести за пропажу Юрки меня тоже не мучили. Да и с чего вдруг? Ведь ничего, абсолютно ничего не могло подвигнуть Соплю на уход. Однако же ушел. Ушел, и все тут.
В том, что Юрка ушел сам, я уже не сомневался. В ходе допросов ситуация на блоке прояснялась – по крайней мере для меня. Как могло случиться так, что духи совершенно беззвучно похитили бойца Советской армии, да не молодого, желторотого, а обстрелянного, бывалого годка. Ладно, допустим, подкрались они близко. Там, за теми камнями, где осталась панама, легко было устроить засаду, не спорю. Но ведь хоть как-то Юрка мог подать знак, что там духи. Если не заорать или выстрелить, то хотя бы замычать, стукнуть автоматом по камням. В утреннем бесшумном воздухе звук разнесся бы звонко и далеко. На посту тогда был Лиса, и Юрка хорошо знал об этом. Однако… вот и есть, что только полувопрос, полунедоумение… Гена тщательно разглядывал место исчезновения Сопли, я тоже шарил биноклем, но, кроме панамы, ничего не было – ни пятен крови, ни еще чего-то, что указывало бы на место борьбы и пленения Сопли. Хорошо, еще раз допустим, мы не смогли изучить внимательно, но ведь после нас место точно рассматривали, принюхивались, прислушивались… Хотя… стоп… А кто бы это делал? Очень сомневаюсь, что у Татарина была такая возможность, а кроме его группы, после нас там никого не было. Ведь я даже не успел Игорю ничего рассказать; так, перекинулись на бегу парой слов. Кулаков даже из «вертушки» не выскакивал, ждал нас внутри. Вопросы, вопросы, вопросы… А ответов на них нет. С этими мыслями я засыпал каждую ночь, утром просыпался и старался не думать об этом, поскольку думали за меня следователи особого отдела. И все же я нервничал, психовал, никак не мог понять алгоритма действий Юрки, ну никак не встраивалось произошедшее в «Иван родил девчонку, велел тащить пеленку», никак не накладывалось лекало, хоть убей. А может, и правда Сопля так обиделся на меня за то, что я его ударил, и решил уйти? Да ну, глупость какая-то! Он мог сто раз так поступить, поскольку бит был не единожды за собственную дурость. Да и уйти более комфортно – хоть в Кабуле, хоть в Кандагаре, хоть в Газни.