Данте (ЛП)
— Просто крикни, если я тебе понадоблюсь, Николь, — говорит он, прежде чем выйти из комнаты и закрыть за собой дверь.
Она смотрит вниз, на сервировку стола, а не на меня.
— Вино? — я спрашиваю.
— Пожалуйста. Только немного, — отвечает она со своей отработанной вежливой улыбкой.
Я наливаю нам по бокалу, а затем наблюдаю за ней. Я провожу много времени на этих свиданиях, наблюдая за ней — изучая ее. Складывая все мелочи, из которых складывается общая картина. Время от времени вздрагивает, когда она сидит или двигается слишком быстро. Ее необычная внешность. Сегодня она пользуется косметикой, она густая и обильная и скрывает ее безупречную кожу. Я знаю, что ее кожа безупречна, потому что на нашем втором и четвертом свиданиях она вообще ничего не носила. Сегодня на ней блузка с высоким воротом, которая больше подошла бы шестидесятилетнему профессору колледжа, чем девятнадцатилетней женщине. Это немного великовато, что говорит мне о том, что это не ее.
Она что — то скрывает.
— Сними одежду, Николь, — приказываю я.
— Ч — что? — заикается она.
— Я сказал, сними одежду.
Ее щеки розовеют. Ее рот открывается и закрывается, прежде чем к ней возвращается самообладание:
— Нет.
Я поднимаюсь со стула, и она вздрагивает, когда я возвышаюсь над ней:
— Сними эту гребаную одежду, пока я не снял ее сам. И ты можешь сколько угодно кричать, чтобы старина Вито пришел тебя спасать, но я могу заверить тебя, что никто не войдет в эту дверь.
— Н — но ты сказал… я тебе даже не нравлюсь, — заикается она, сбитая с толку и напуганная.
— Я не собираюсь трахать тебя, — уверяю я ее.
— И — итак, почему?
— Просто сделай это. Я не буду просить тебя снова.
Слезы наполняют ее глаза. Она отодвигается от стола и встает. Дрожащими руками она вытаскивает блузку из джинсов и начинает стаскивать ее через голову. Как я и ожидал, ее торс покрыт синяками. Несколько свежих фиолетовых на правом боку и несколько бледно — желтых на левом. На левой груди у нее большой укус, выглядывающий из лифчика. Она опускает глаза, расстегивая джинсы и натягивая их на бедра.
— Просто встать на колени — это нормально, — говорю я ей.
Она почти незаметно кивает, следуя моим инструкциям. Верхняя часть ее бедер покрыта синяками от кончиков пальцев и следами укусов, похожими на тот, что на ее груди.
Ее грудь вздымается от усилий и унижения, когда она стоит там, позволяя мне осмотреть ее измученное тело.
— Спасибо. Теперь ты можешь снова одеться, — говорю я ей, подходя к окну, чтобы позволить ей сделать это хотя бы наедине.
Я сажусь напротив нее после того, как она закончила:
— Кто это с тобой сделал? — спрашиваю я, хотя подозреваю, что уже знаю.
Она молчалива. Годы воспитания научили ее лгать. Чтобы скрыть секреты и позор.
— Твои братья? — я спрашиваю. Она кивает. — Твой отец знает?
Затем она поднимает на меня взгляд, ее глаза мокры от слез:
— Он знает? — она фыркает. — Как ты думаешь, Данте, кто научил их быть теми животными, которыми они являются? — она выплевывает мое имя, направляя свой гнев на единственного доступного сейчас человека.
Черт! Я подозревал ее братьев, но и ее собственного отца тоже? Я знал, что от этих собак одни неприятности.
— Как давно это происходит?
— В первый раз мне было около одиннадцати, — говорит она, пожимая плечами.
— И как они думали, я не узнаю? В нашу брачную ночь я должен был не заметить, что ты не девственница?
— Мне может потребоваться операция по замене девственной плевы, — говорит она. — Ты не должен был видеть меня до нашей свадьбы. И как только мы были помолвлены, мой отец сказал, что они все прекратят, чтобы ты никогда не узнал.
— Они думают, что я настолько глуп? — она вздрагивает от моего тона.
— Я знаю, что мы не можем быть помолвлены сейчас, — фыркает она. — Но не мог бы ты, пожалуйста, не говорить им, что знаешь. Они будут подозревать, но если они не смогут это доказать, возможно, я смогу их убедить. Но Вито скажет им, что ты его прогнал. Они подумают, что ты что — то попробовал и увидел, а потом… — она качает головой и начинает плакать.
Что потом? Они причинят ей боль еще большую, чем уже причинили.
— Мы обручимся. Сегодня, — говорю я ей.
Она поднимает голову и моргает, глядя на меня.
— Как моя невеста, ты будешь жить здесь, в моем доме. Ты можешь остановиться в одном из гостевых комнат, пока мы не женаты. Твой добродетель будет в безопасности здесь. Никто не тронет тебя, пока ты живешь в этом доме.
Она качает головой:
— Они не позволят мне уйти.
— У них не будет выбора, Николь.
— Почему ты сделал это для меня? — шепчет она.
Я провожу рукой по подбородку:
— Если я скажу отцу, что мы помолвлены, он, возможно, позволит мне немного передохнуть, — лгу я. Но правда в том, что ее отец и братья уже несколько месяцев возглавляют мой дерьмовый список. — Иди попрощайся с Вито, и моя экономка покажет тебе твою комнату. Я поговорю с твоим отцом и верну кое — что из твоих вещей.
Она прерывисто дышит, ее глаза сузились, когда она смотрит на меня, задаваясь вопросом, какова моя точка зрения. Это гребаный грех, что мужчины, которые должны были защищать ее, вместо этого надругались над ней.
— Здесь ты будешь в безопасности, Николь, — уверяю я ее.
— Меня зовут Никки, — шепчет она. — Я ненавижу Николь.
— Никки.
Я стою за дверью гостевой комнаты и делаю глубокий вдох. Джимми Сантанджело не очень хорошо воспринял новость о том, что его дочь переезжает ко мне. Конечно, я не сказал ему, что знал о мерзких вещах, которые он и его извращенные, испорченные сыновья сделали с ней.
Когда он разглагольствовал о ее добродетели, мне потребовалась каждая унция силы воли в моем теле, чтобы не отрезать его член ржавой ложкой. Он едва мог сдержать свой гнев из — за того, что я отобрал у него его игрушку. Больной кусок дерьма! Но он смирился с этим. Он не может пойти против меня.
Слабый шум из телевизора говорит мне, что Никки все еще не спит, и я стучу в дверь.
— Войдите, — зовет она.
Я захожу внутрь, а она сидит на кровати, с ее лица стерта косметика, виден фиолетовый синяк вокруг глаза, а волосы собраны в высокий конский хвост. На ней розовая пижама с единорогом от Джоуи.
Она выглядит такой юной и невинной. Как девятнадцатилетняя девушка, а не степфордская домохозяйка, которой она пыталась быть, чтобы обеспечить нашу помолвку. Я сажусь на кровать рядом с ней и вблизи вижу слабые синяки от кончиков пальцев у нее на шее.
Моя грудь сжимается, и я делаю глубокий вдох:
— Я говорил с твоим отцом. Я сказал ему, что мы помолвлены и что с этого момента ты будешь жить со мной.
— Он не возражал против этого?
— Он принял это.
— Хорошо, — шепчет она, и я замечаю страх, прокрадывающийся в ее голос. Она немного отстраняется от меня, и я воспринимаю это как сигнал отодвинуться от нее немного дальше.
— У меня нет намерения жениться на тебе, Никки, но пока я не найду выход из этого положения, все должны верить, что мы помолвлены. Ты меня понимаешь?
— Да.
— Это включает Сабину.
Она моргает при упоминании имени своей подруги. Она рассказала мне о ней на нашем втором свидании, а затем еще раз на нашем третьем и четвертом.
— С — Сабина? Какое отношение она имеет ко всему этому?
— Я не хочу, чтобы ты разговаривала с ней какое — то время.
— Н — но она просто мой друг, Данте. Я… она не будет…
Черт! Наивность этой девушки доставит нам всем неприятности.
— Никки! — огрызаюсь я. — Это должно выглядеть по — настоящему. Я глава гребаной Коза Ностры. Ты думаешь, я позволил бы моей невесте общаться со своим любовником?
Ее щеки становятся ярко — розовыми:
— Она н — не…
— Не лги мне, блядь. Я не твой гребаный белый рыцарь, Никки. Я буду охранять тебя здесь. Мне все равно, с кем ты трахалась, кого ты любишь, кого ты хочешь, но ты, блядь, не имеешь права лгать мне в лицо.