Аспирант. Москва. 90-е (СИ)

Та, съежившись, пролепетала нечто и попятилась… Андрей обернулся:
— Земляки! Почему нецензурно выражаемся?
Все трое точно вздрогнули. На миг онемели. Но главный тут же опомнился:
— Чо⁈
— Через плечо! Нецензурная брань в общественном месте запрещена. Не знаете, что ли?
— Ты чо, чепушила? — осатанел «бригадир». — Чо базар гнилой развел? В репу захотел?
Дурак явно не понял, кто перед ним. Андрей, конечно, здоровый парень, но и этот тип рослый, за сто восемьдесят, и вес явно под сто. По динамике его движений — вряд ли он всерьез спортом занимался. Ну, может, в спортзал захаживал, может, даже грушу поколачивал. Но больше, похоже, по низкопробным кабакам да по борделям.
  
— Ничего, петушила, — с удовольствием произнес опер, понимая, что отрезает быдлу путь к отступлению. — А насчет репы — ну, это как получится.
Немая сцена вновь. На трех рожах проступило не то, что недоумение, а какой-то отказ понимать происходящее. Видно, в их парадигму просто не укладывалось, что кто-то может с ними так говорить. А я вдруг понял, зачем Андрею грубый, совершенно безвкусный здоровенный перстень-печатка на среднем пальце правой руки. Серебряный, что ли, шут его знает.
— Ты ч-чо, падаль… — со зловещим подвыванием заговорил лидер, а остальные угрожающе нахмурились, — зажмуриться захотел?..
И он шагнул вперед. Андрей навстречу. И вдруг с отчаянным испугом вскрикнул:
— Что это⁈ — и ткнул пальцем вниз.
Противник невольно кинул взгляд туда же. И вмиг отхватил четкий, жесткий, убойный удар правой в челюсть — нечто среднее между хуком и апперкотом.
Хватило. Дурак мешком просел на пол. Двое обалдели — и ближний словил с ноги в пах.
— С-сука!.. — взвыл он, сгибаясь в три погибели.
Третий судорожно сунул руку за пазуху. Что там у него было, неизвестно, но я мешкать не стал.
Под руку подвернулся табурет — довольно хлипкая штука, но что есть, то есть.
На! — в жбан. Нокаут.
— Где Азиз? — рявкнул Андрей окоченевшей буфетчице.
Но тот уже испуганно высунулся из подсобки. Низенький упитанный человек восточного вида вряд ли мог быть кем-то иным, кроме как Азизом.
— Кто это? — отрывисто бросил старлей, уже достав из недр куртки наручники.
— Это? — с испугом и акцентом переспросил Азиз. — Это вроде Рубика ребята…
— А чего им тут надо? — Андрей все делал стремительно. Типу с пострадавшими тестикулами он прилично сунул в рыло, лишив того ориентировки. Затем его и главаря подтянул к батарее парового отопления и зафиксировал обоих наручниками через трубу: одного за правую руку, второго за левую.
— Чего?.. — переспросил Азиз, блудя темными глазами, — да вот ходят тут…
Он опасливо не договорил.
Гринев ткнул третьего носком ботинка:
— Руки за голову! Руки за голову, я сказал! Мордой в пол!.. — и вновь Азизу: — Это же вроде Булата тема?
— Это… это да…
Андрей недовольно хмыкнул, но не стал вытрясать душу из «трудящегося востока». Тот и так весь на измене, между двух огней. Ситуация в принципе ясна: два местных мелких мафиози Рубик и Булат делят сферы влияния. Сделать это корректно, видимо, не получается.
— Телефон есть? — вновь кинул хозяину опер.
— Телефон?.. Есть.
— Давай. Быстрей!
В кафе сунулись какие-то два поддатых мужика. Обмерли, увидав распростертые на полу тела.
— Милиция! — рявкнул старлей и даже выхватил удостоверение. — Спецоперация! Вход воспрещен!
Бухариков как ветром сдуло.
Азиз не без гордости продемонстрировал беспроводной телефон: трубку с антенной и кнопками, берущую сигнал метрах в тридцати-сорока от «базы». Гринев набрал номер, как я понял, своего прежнего отделения.
В трубке бормотнул неразборчивый мужской голос. Андрей сказал ему:
— Виталя, здорово. Гринев говорит. Да, да… Знаешь тошниловку на «Кузьминках»? Ага. Подошли срочно ближайший патруль ППС. Да, тут случайно взял трех уродов. Что?.. Потом подробности! Но зона по ним плачет. Пятерик-то они себе намотали по совокупности… Нет, без применения. Так упаковали. Виталя, я сказал, давай скорей патруль! Все!
Прикованные придурки начали очухиваться, шевелиться, бессильно материться. Третий лежал смирно, благоразумно решив не искушать судьбу. Старлей на это не обращал ни малейшего внимания. Да и на Азиза с его ассистенткой, собственно, тоже. Только велел повесить на дверь табличку «Закрыто».
— Вот так, Юр, — подмигнул он мне, — живешь и не знаешь, что придет наперед: то ли свадьба со звоном, то ли гроб с музыкой…
Это он процитировал классику советского кино.
Я счел нужным остаться рядом до прибытия группы ППС. И только когда бандюганов загрузили в УАЗ, распрощался с Гриневым. Он быстро набросал мне на бумажке свой новый телефон на Петровке.
— На связи! — и крепко, со значением стиснул руку.
Вернувшись в общагу я пообедал, грешным делом ублажил себя пивасом. Потом вздремнул часок, после чего вновь взялся за главу. Пахал как папа Карло. К Петьке кто-то заходил, гудели голоса, слышался смех… Я не отвлекался. Стало мало-помалу вечереть, вновь нахмурилось небо, хотя дождя не было. Я ощутил, как растет внутреннее напряжение: теракт у Кремля был не очень поздним вечером, что-то в районе двадцати часов… Время близилось. Эх, еще бы пивасика!..
Во входную дверь негромко постучали. Послышались шаркающие Петины шаги, женский голос… Теперь стукнули в мою дверь:
— Аспирант Зимин! — Петя мог и юморнуть. — К вам посетитель… ница!
Конечно, это была Ирина.
— Можно? — произнесла она и вежливо и хмуро враз.
— Входи.
Вошла, присела. Вид напряженный.
— С официальным визитом? — я улыбнулся.
Она дернула плечом:
— Можно и так сказать. Разговор серьезный.
Я помолчал секунд пять.
— Так ведь и мы с тобой люди серьезные. Излагай.
  
Глава 20
 
Ирина еще помедлила, словно не решаясь сказать то, что хотела. Наконец, решилась.
Для начала глубоко, прерывисто вздохнула
— Слушай… Я никогда не думала, что со мной может произойти такое.
Сказав это, она вновь сделала паузу. Вероятно, посчитала, что я заинтересованно переспрошу — а что произошло? Что случилось?.. Я заинтересовался, спору нет. Но переспрашивать не стал. Сказал:
— Слушаю.
Вышло это суховато.
Наверное, не на это она рассчитывала. Насупилась, недовольно поджала губы. Подождала. Я молчал. Она, видать, поняла, что ничего не поделать, начинать разговор придется с данной стартовой позиции.
— Буду честной, — наконец, объявила она. — Я не знаю, что со мной, как мне быть. Я разрываюсь между тобой… и…
Она кивнула куда-то вбок, таким жестом обозначив разрывавший ее объект.
— И тульским пряником, — подсказал я.
Ну, юмор не высшего сорта, готов признать. Сорвалось с языка.
Ирина вспыхнула:
— Слушай, а можно упражнять свое остроумие на ком-то другом? На самом себе, например?
— Можно. Но не нужно.
Это рассердило гостью пуще прежнего.
— Ах, вот оно что! Не хочешь, значит, со мной говорить?.. Ясно. Мои проблемы тебя не интересуют… Ну, конечно! — заговорила она с преувеличенным сарказмом, как плохая актриса. — Что в бабе может быть интересного⁈ Писька да сиська, ясное дело… Да, вот это интересно, медом не корми, дай пощупать! А что она человек, а не п*зда, что у нее в душе творится — ну, понятно, на кой черт это знать-то!..
Она хлюпнула носом и, по-видимому, приготовилась распустить нюни. Но тут подзавело уже меня.
Нет, каково? Явилась грузить меня своим внутренним миром! На, Юрий Михалыч, разберись-ка со мной, я вся такая внезапная. Такая сложная, богатая натура, прямо утонула в этом богатстве. А ты меня вытаскивай из меня самой! У тебя же других забот-то нет, все равно делать не хер…
  
— Вот теперь ты послушай, — вкрадчиво произнес я. — Ты хочешь перепрофилировать меня на психотерапевта? Принесла мне плоды душевных раздумий? Я должен погрузиться в них?..