На шесть футов ниже (ЛП)

Она откинула волосы с лица, моргнув на будильник.
— Семь? Почему я проснулась в семь?
Я обхватила свое левое запястье правой рукой, сжимая кости под пальцами, пока я неловко стояла рядом с ней.
— Идет парад в честь Дня благодарения, — сказала я.
— Ни хрена, — простонала она, проводя костлявыми пальцами по волосам. — Я спрошу еще раз, почему я не сплю?
Я отступила на шаг.
— Я подумала, что мы могли бы посмотреть его. — Вместе, добавила я про себя.
— Мне плевать на парад, Мира. У меня была длинная ночь! Иди!
— Но я хочу есть. — Мой голос был мягким, потому что мне было стыдно за то, что я беспокою ее.
— Достань немного хлопьев из буфета. — Она махнула рукой в мою сторону, показывая, чтобы я уходила.
— Но у нас нет молока.
— Господи, Мира. — Она положила сигарету в пепельницу и схватилась за голову. — Тебе не нужно молоко, чтобы есть их! Просто ешь и оставь меня в покое! — Ее голос проревел достаточно громко, чтобы у меня задрожали кости.
Я вышла из ее комнаты, прежде чем она начала швыряться вещами.
Когда час спустя она вошла в гостиную, на ней был ее любимый бледно-розовый халат, потертый от старости на плечах и талии. Она завязала поясок, сигарета висела у нее на губах, а прядь волос выбилась из пучка. Увидев меня на диване, она приостановилась.
— Ты поела?
Я кивнула, сев немного прямее. Я причесала волосы и почистила зубы, но все еще была похожа на тряпичную куклу в прошлогодней рождественской пижаме, штаны которой были мне слишком коротки. Но ее кошки писали в мою корзину для белья, и лучше носить одежду, которая была слишком мала, чем одежду, которая воняла.
— Хорошо. — Она прошла на кухню, и я услышала, как захлопали шкафы и холодильник. — Мира, сходи в магазин и купи молока.
Молоко. То, что я хотела со своими хлопьями.
— Я ела хлопья всухомятку, — сказала я, как будто это могло отговорить ее посылать меня в магазин на углу в утро Дня благодарения.
— Мне нужно молоко для кофе, Мира. — Она нетерпеливо вздохнула, как будто разговаривала с четырехлетним ребенком.
Я поднялась с пола и подошла к шкафу, взяла свои теннисные туфли и носки, которые я засунула в них накануне. Когда я протянула руку за деньгами, мама отмахнулась от меня своей сигаретой, разбросав пепел повсюду.
— Скажи Ларри, что я заплачу ему позже, — сказала она, не замечая, что на мне все еще пижама, а если и замечала, то ей было все равно.
Ветер грубо хлестнул мои волосы по глазам. Первые пять минут прогулки я проклинала ее за то, что она заставила меня идти в продуктовый магазин в холод, в праздник. Это казалось неправильным. Потому что я знала, что если бы это было нормально, то я бы с радостью поделилась историей о своих каникулах в День благодарения со своими школьными друзьями.
Но я никогда этого не делала. Я слушала их рассказы о том, как они ездили к бабушке, выбирали елку на следующий день после Дня благодарения и съели столько пирога, что у них заболели животы. Я мало что знала о других семьях, кроме того, что мне рассказывали дети в школе, но семьи, которые показывали по телевизору, казалось, разделяли близость, которой не было у нас.
— Привет, девчушка, — приветствовал меня Ларри, его заостренная челюсть и жирное лицо расплылись в улыбке, как только я вошла в магазин. Я заставила себя улыбнуться и, пригнувшись, прошла по одному из проходов к молочному отделу и взяла полгаллона молока.
Я поставила молоко на прилавок и посмотрела на Ларри с лицом девочки, постоянно извиняющейся за свою мать.
— Мама сказала, что заплатит вам позже, — сказала я, моя грудь вздымалась от неловкости в его присутствии, неловкости от предположения, что он позволит моей маме заплатить за это позже, как будто это было в долг.
Ларри держал во рту зубочистку, и его губы были влажными, когда он наклонился вперед, впуская в мое пространство запах своего тела.
 
— Она заплатит, да?
Вопрос был странным. Я только что сказала, что она так и сделает. Я только кивнула и взялась за ручку бутылки. Я потянула ее, но его мясистая, жирная ладонь легла на мою, остановив меня.
У кого зимой потеют руки? задумалась я.
— Скажи маме, что она заплатит, — сказал он, его взгляд был горячим, рыскал по мне. Я почувствовала его пристальный взгляд, как нежелательное прикосновение, и рывком выхватила у него молоко, выбежав из магазина без оглядки.
И точно так же этот День благодарения был повторением предыдущего. И предыдущего.
Я вынырнула из воспоминаний, словно это был сон, который внезапно закончился. Я подняла глаза, встретившись взглядом сначала с Элейн, а затем с Шесть, который не сводил с меня глаз и сжимал мою ногу под столом.
Тишина заставляла меня чувствовать себя неуютно, отягощенная грустью. Я знала, что моя мама не получит никаких наград. Когда большинство детей делали ожерелья из макарон в школе на День матери, я несла свое домой, «случайно» уронив его, а потом «случайно» наступив на него, потому что, если бы я принесла его домой целым, оно бы все равно без оглядки отправилось в мусор. Лучше я сама буду уничтожать его, чем смотреть, как она это делает.
Я была продуктом своей матери, не ее копией, а ее уменьшенной копией, мои гены наполовину смешались с генами моего отца, кем бы он, черт возьми, ни был.
К счастью для меня, в отличие от моей матери, я поняла, что рождение собственного ребенка или двух будет вредным для общества.
Я подняла вилку и усмехнулась, моя улыбка была сахарной, пугающе сладкой.
— Простите, — сказала я, чтобы нарушить молчание.
Шесть не улыбнулся; его губы даже не дрогнули. Он знал — я видела это в его глазах — что я думала о маме. И он хотел, чтобы я сказала ему об этом. Может быть, не сейчас, но позже.
Но мне не нужна была его жалость. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня по-другому. Я просто привыкала к тому, как он смотрит на меня сейчас, и, если это изменится… я изменюсь.
Я уставилась на Шесть, ожидая, когда он перестанет пялиться на меня. Наконец он перевел взгляд на маму и сказал:
— С ремонтом электрооборудования придется подождать до Рождества. Меня не будет.
Мои глаза встретились с его глазами. Это был первый раз, когда я услышала о том, что его не будет здесь на Рождество.
Я догадалась, что не только у меня есть секреты.
***
Когда мы вернулись в дом, Шесть молчал. Я гадала, кто из нас первым нарушит тишину, спросит ли он о том, что было в моих глазах на ужине у его мамы, спрошу ли я его, почему он не сказал, что уедет на Рождество.
Но он не сказал ни слова, и я тоже… какое-то время.
Он был снаружи, разговаривал по телефону, выгуливал Гриффин по переднему двору. Ни одно из окон на первом этаже не открывалось — они давным-давно были закрашены и постоянно закрыты. Я подумала, не поэтому ли он там, чтобы я не могла услышать ни его, ни того, с кем он разговаривал. Задний двор был огорожен, что давало Гриффин больше места для бега. Это было бы лучшим местом для нее, чтобы она могла быть свободна. Но вместо этого Шесть вышагивал перед домом — не совсем на нашей территории, а скорее на тротуаре. Не раз он поглядывал в сторону дома, но я стояла достаточно далеко от окон, чтобы он меня не видел.
С кем и о чем он говорил?
О тебе.
О тебе.
О тебе.
Я тряхнула головой, словно пытаясь прогнать голос. Долгое время голоса затихали настолько, что я считала их плодом своего воображения, усиливающимся, когда я принимала наркотики или пила алкоголь. Так мне было легче оставаться трезвой, зная, что я гораздо яснее представляю себе ситуацию без употребления веществ, сильно изменяющих мое настроение, веществ, усиливающих эти голоса.
Но сомнения и неверие были не менее опасны для моего душевного благополучия. И в моей голове зародились сомнения.