На шесть футов ниже (ЛП)

— Она не просила, — сказала медсестра и сделала движение, словно собираясь вернуться в палату.
Я остановила ее рукой.
— Почему, блядь, нет? Разве это дерьмо не больно?
Медсестра сузила глаза, но все равно говорила со мной доброжелательно.
— Это худшая боль, которую ты когда-либо почувствуешь. Но прошло уже достаточно времени. Она уже близко. К тому времени, как мы вызовем анестезиолога, скорее всего, будет уже слишком поздно.
Все это было чуждо мне; я не знала, как проходят роды. Я не знала правил. Я просто знала, что мама Брук все еще не пришла, и знала, что Брук зовет меня по имени.
Я провела руками по лицу, усталость навалилась на меня. Я не знала, как Брук справляется с этим. Я бы попросила, чтобы меня уложили, только чтобы вздремнуть.
Я вернулась в палату с большой неохотой, как раз когда добрая медсестра встала и кивнула медсестре, отвечающей за тележку с металлическими инструментами.
Глаза Брук были закрыты, ее лицо было мокрым от пота, она делала неглубокие вдохи и выдохи.
— У нас раскрытие десять, — гордо заявила медсестра и начала вытаскивать из-под кровати металлические стремена. — Хорошая работа, Брук. Она почти здесь.
От вида ног Брук, помещенных в стремена, у меня расширились глаза.
— Так, подождите, что происходит?
Медсестра, которая первой привезла Брук, посмотрела на меня как на идиотку, и я ответила ей тем же.
— Я имела в виду, время рожать?
— Это один из способов сказать это, — раздался голос сзади меня, заставив меня отпрыгнуть в сторону. Мужчина с хорошо подстриженной бородой вежливо улыбнулся мне, прежде чем подойти к кровати, представиться Брук и объяснить низким, дружелюбным голосом, что сейчас как раз время тужиться.
Но Брук не выглядела так, будто она действительно слушала, потому что она прижалась затылком к кровати, стиснула зубы и сморщила нос.
— Мне нужно в туалет, — внезапно сказала она, закрыв глаза и пытаясь подтянуться на руках. Я напрасно ждала, что кто-нибудь ей поможет, но милая медсестра заняла место по одну сторону от Брук и схватила ее за руку, затормозив продвижение Брук.
— Пора тужиться, Брук. Вот что это за чувство.
— Нет, мне нужно в туалет! — Мольбы Брук были неистовыми, и врач поднял простыню, прикрывавшую Брук, заставив меня отпрыгнуть в сторону и встать напротив милой медсестры Харриет.
— Все в порядке, — успокаивающе сказала ей медсестра. — Мы собираемся начать тужиться. Я хочу, чтобы ты прижалась подбородком к груди, и мы сосчитаем до десяти. Ладно?
Черт, это происходило. Я огляделась в поисках выхода, но дверь уже закрылась, и меня окружили люди, устанавливающие грелку, подключающие весы, и еще одна медсестра в маске, стоящая за спиной врача в ожидании.
Рука Брук схватила меня за руку, и я повернулась к ней. Но она не смотрела: она снова стиснула зубы, подняла голову и опустила подбородок, пока Харриет считала до десяти. В комнате было шумно, люди вели себя так, будто крики Брук не были так чертовски ужасны, как они показались мне. Я не могла представить, каково это — рожать, но я видела достаточно в книгах и слышала достаточно на уроках здоровья, чтобы понять, что это не самое веселое время.
Плач Брук перешел в рыдания, и она не дотягивала до десяти. Я держала ее за руку, не отрывая внимания от врача между ее ног и медсестер, которые держали ноги Брук на месте и подтягивали их при каждой схватке.
Она должна была выдохнуться. Ее стоны были такими гортанными, как будто их извлекли из ее души, но даже они становились все резче, слабее, по мере того как ее энергия убывала.
— У нее много темных волос, — сказал доктор Стэнли с веселым смехом, как будто это было чаепитие или что-то в этом роде. — Еще пара толчков, и она выйдет, Брук.
Харриет успокаивающе погладила Брук по руке и посмотрела мне в глаза, а затем пристально посмотрела на другую руку Брук, достаточно долго, чтобы я повторила то, что делала Харриет. Брук, казалось, ничего не заметила. Ее глаза были затуманены, часто закатывались от боли. Как будто она находилась в другом измерении, пытаясь закрепиться в нашем. Но, тем не менее, она нашла в себе силы терпеть и тужиться снова, и снова, и снова, и снова, пока визжащие звуки ее дочери не наполнили комнату, и все в ней не ожили. Они завернули ребенка и положили ее на грудь Брук, растирая ее тело, лицо, удаляя все странные остатки родов. Она издала крошечное мяуканье, похожее на кошачье, а затем ее глаза открылись, руки сжались в кулаки, а все тело задрожало. Как будто она чувствовала глубокий гнев на весь мир, но не могла найти в себе силы сказать об этом.
 
— Хочешь перерезать ей пуповину? — Харриет протянула ножницы Брук, а Брук посмотрела на меня.
— Ни за что, — сказала я, подняв руки в знак протеста. Я не хотела быть той, кто отвязывает дочь Брук от ее матери.
Другая медсестра появилась из ниоткуда из-за моей спины и положила ребенка мне на руки, прежде чем я успела отреагировать, в то время как другая медсестра инструктировала Брук, где нужно делать разрез.
Она была маленькой, с ярко-красной кожей и темными глазами. Доктор не ошибся насчет ее волос — их было так много. Малышка открыла рот, чтобы издать крик, но ничего не вышло. Почти мгновенно малышка успокоилась, моргнула и подняла руку вверх, как будто помахивая кулачком. Ее пальчики сжались в детский кулачок, и, хотя они были практически микроскопическими, я все еще могла различить слабые линии на ее костяшках.
Я никогда раньше не держала ребенка на руках. Я продолжала приподнимать локоть, чтобы убедиться, что ее голова полностью поддерживается, но я не была уверена, что это то, что я должна была делать.
Медсестра прошла мимо меня, положив руку мне на плечо, чтобы удержать меня от движения назад. Я крепче прижала ребенка к себе, ее теплое маленькое тело согревало и меня.
Она издала звук, как будто пыталась научиться пользоваться своим голосом, но вышло тихо, как у игрушки, у которой сели батарейки.
Из-под розово-голубой шапочки у нее выглядывали темные волосы, и я, не задумываясь, провела по ним пальцем. Они были шелковисто-мягкими, даже не казались настоящими. Ее кожа тоже. Она была такой гладкой, несмотря на красный цвет, что я провела пальцами по ее лицу, по ее маленькому носику-пуговке и идеальному бантику на губах. Ее идеальная, без единого пятнышка кожа. Кожа настолько тонкая, что можно было разглядеть вены, по которым ее кровь текла к сердцу.
Несмотря на то, что она только что родилась, она была удивительно чистой. И, что еще более удивительно для меня, она была красива. Но я полагала, что легко считать ребенка красивым. У него не было времени вырасти в дерьмового человека.
Такого, как я.
Но сейчас, когда она была у меня на руках, она была прекрасна. Совершенное маленькое создание.
— Мама готова взять ее на руки? — спросила медсестра у меня за спиной, выведя меня из транса, в котором я находилась, пока держала ребенка.
Как только медсестра взяла ее у меня, звуки вокруг меня словно вернулись, и я покачала головой, почувствовав легкое раздражение от того, что ребенка вырвали из моих рук. В конце концов, она была не моя.
Но когда медсестра положила ребенка на руки матери, я почувствовала, что… как-то изменилась.
Я была первой, кто держал ее на руках. Если бы в такой момент существовало какое-то волшебство, я бы, несомненно, взяла часть его себе.
Я знала, что это эгоистично. По крайней мере, я это признавала.
Внимание Брук было приковано к ребенку. Ее губы дрожали, а из уголков глаз непроизвольно текли слезы. Это был ее ребенок.
— Как ее зовут? — пробормотала я, не желая больше называть ее просто ребенком. Она была здесь, настоящая, дышащая; человек, заслуживающий имени.
Брук не смотрела на меня, просто изучала черты лица своей дочери так же, как я всего несколько секунд назад.
— Нора.
Я посмотрела на нее, потом на ребенка и примерила имя по размеру.
— Нора.