На шесть футов ниже (ЛП)
Но здесь было холодно, особенно без искусственного тепла уличных фонарей.
Я не знала, впустит ли меня Шесть.
Его квартира занимала верхнюю половину дома, с одним одиноким печальным деревом перед ним, расположенным на крошечном клочке травы, который выглядел неуместно со всем бетоном, который его окружал.
Весь верхний этаж был темным, за исключением одного маленького углового окна. Я попыталась вспомнить планировку его квартиры, но я не видела ничего дальше основной жилой зоны, чтобы понять, какую часть дома она занимает.
Соседний дом был покрыт строительными лесами, и у меня было искушение забраться на них и заглянуть в окна Шесть. Именно этого он и ожидал от меня. Он не ожидал, что я постучусь в его дверь, как обычный человек.
Я вошла в дом и поднялась по скрипучей лестнице на верхний этаж. В конце коридора мерцал свет, а рядом с лестничной площадкой была одинокая дверь. На весь этаж пахло блинами, и у меня заурчало в животе. Я так и не притронулась к тарелке с едой, которую Шесть оставил для меня в квартире.
Я подняла кулак, чтобы постучать, а затем была в двух секундах от того, чтобы сбежать вниз по лестнице и выбежать из дома. Мне не следовало здесь находиться. Это был большой шаг для нас обоих. Я была здесь, потому что хотела быть с Шесть, прекрасно зная, что он может меня отвергнуть. Это была обратная сторона того, как мы жили последний год: Шесть всегда приходил ко мне, а я прогоняла его.
Стук.
И я постучала.
Моя кровь ревела в ушах, как миллиард лошадей. Я ждала. И ждала. А дверь оставалась закрытой.
Я отступила назад и посмотрела на пол под дверью. Из — под двери исходило приглушенное свечение, и оно было непрерывным — это означало, что Шесть не стоит по ту сторону и не смотрит на меня в глазок.
Возможно, он уже спал. Может быть, если бы я не заблудилась по дороге, то успела бы сюда вовремя. Я постучала снова, не отступая, в основном потому, что мне не нравилась мысль о том, чтобы идти пешком до своей квартиры в темноте. У Шесть была машина, чтобы передвигаться. У меня было две шатающиеся ноги, поэтому тот факт, что я вообще добралась до Ричмонда, был впечатляющим. Так я говорила себе.
Дверь не открылась, и никакая тень не прошла под дверью.
— Черт!
Мои ноги взывали к облегчению, поэтому я опустилась, скрестила ноги и прислонилась спиной к стене рядом с дверью. Я просунула пальцы под нижнюю часть двери. Там была значительная щель, достаточная для того, чтобы туда пролезла почти вся моя рука. Но это не принесло бы мне никакой пользы.
Я громко вздохнула и вытянула ноги. Я собиралась пробыть здесь некоторое время, по крайней мере, пока мои ноги не перестанут быть похожими на вареные спагетти.
Я прикурила сигарету и закрыла крышку зажигалки, затем открыла ее снова и позволила пламени лизнуть воздух, когда сделала первую затяжку. Мне нравилось, как оно отражается от золота, и как мой палец вызывал все эти маленькие искорки.
Мне было слишком жарко после прогулки до его квартиры и теперь, находясь в его теплом здании, я сняла свою толстовку и положила ее на пол рядом с собой. Когда я поняла, что у меня нет подходящей замены пепельнице, я осторожно стряхнула свой пепел на рукав, надеясь, что он не прожжет в нем дыру. У меня не было эмоциональной привязанности к этой толстовке; на ней была надпись о каком-то колледже — или, как я предположила, о колледже, о котором я никогда не слышала. Но она была совершенно целая, без дыр и ниток на рукавах. Такие толстовки было трудно найти в комиссионном магазине.
Под моей задницей раздался грохот, и я едва успела приготовиться, как дверь открылась.
Я видела, что он устал. Но все, же в нем была та прекрасная твердость, которая была так присуща ему. И его глаза были мягкими, когда он смотрел на меня. Когда он просто молча посмотрел на меня, я сказала:
— Привет.
— Уже поздно.
Это было не то приветствие, которого я ожидала, но я не винила его за угрюмость.
— Мне очень жаль, — сказала я ему.
— Тебе?
— Да. Я здесь уже почти час, жду.
— Час?
Я торжественно кивнула.
— Прошло пятнадцать минут, максимум.
Я моргнула.
— Ты слышал, как я стучала? И ты не ответил?
— Я хотел посмотреть, что ты будешь делать. Посмотреть, не сдашься ли ты.
Я кивнула и тут поняла, что конец моей сигареты почти сгорел до фильтра. У меня не было никакого способа избавиться от нее.
— Давай, — сказал Шесть и вырвал сигарету из моих рук, прежде чем я успела предложить ее ему. Он наклонился внутрь своей квартиры, а затем его голова снова появилась. — Ну и что?
Ну вот, пропала всякая надежда на то, что он собирается облегчить мне задачу.
— Я уверена, что это было не то приветствие, которого ты ожидал.
— Во-первых, я не жду от тебя многого.
Уффф. Это ударило в центр моей груди.
— Потому что я не могу, — продолжил он. — Ты — загадка, вызов. У меня нет ожиданий, потому что ты непредсказуема.
Это немного смягчило удар.
— Но те немногие, которые у меня есть, включают в себя то, что ты, по крайней мере, заботишься о себе. Это все, чего я хочу от тебя, Мира.
— На данный момент, — добавила я. Люди всегда хотят больше, чем я могу дать.
— Я в этом с тобой. Я знаю, что ты эгоистична, я знаю, что ты безрассудна. Я ожидаю этого. Но я бы очень хотел, чтобы мне не пришлось заставлять тебя извергать мусор, который ты регулярно глотаешь. Я не хочу быть твоим опекуном, я хочу быть равным тебе. — Он ущипнул себя за переносицу. — Я чертовски устал, и мне не хочется делать это прямо сейчас.
Мы никогда, ни в каком измерении, не будем равны. Но я всё равно ему потакала.
— Ладно.
Он скрестил руки и прислонился к двери.
— Ты планируешь подняться с этого пола в ближайшее время?
— Это зависит от обстоятельств, — сказала я, сглатывая слюну, собравшуюся у меня во рту. Я еще не закончила унижаться. — От того, попросишь ли ты меня остаться или скажешь мне уйти.
— А если я скажу тебе уйти?
— Я останусь, — быстро и непреклонно сказала я.
Он опустился так, что мы оказались на одном уровне. Я ожидала рассеянного прикосновения, изголодалась по нему, поэтому, когда он не дал мне его — прикосновения руки к волосам, поцелуя в макушку — я забеспокоилась, что он скажет мне уйти. Это была бы долгая ночь в его коридоре.
— А если я попрошу тебя остаться? — начал он, глядя в мои глаза.
Я тяжело сглотнула и, едва слышно прошептав, пробормотала:
— Я останусь.
— Значит, у меня нет выбора в любом случае.
— Нет.
— Хорошо. — Он подхватил меня на руки, и мое сердце чуть не разбилось от того, как быстро оно забилось, когда он захлопнул за собой дверь и понес меня к своей кровати. — Залезай. Ложись спать. Поговорим завтра.
Я подняла одеяло и скользнула под него, пока он обходил кровать и делал то же самое. Когда мы оба устроились на кровати, я перевернулась на бок, подальше от него. Матрас прогнулся позади меня, и он придвинулся ко мне вплотную. Его губы коснулись моего плеча, а затем он сказал:
— Спокойной ночи, Мира.
Не знаю почему, но у меня под веками защипало от влаги.
***
На следующее утро мы сидели за его столом и ели яичницу с беконом.
Вокруг нас по-прежнему царила тишина, но это было потому, что Шесть не был человеком слов; он был человеком дела. Я была наблюдателем человеческой природы. Я смотрела, как он забирает мою тарелку, как он всегда это делал, смотрела, как он моет ее в раковине. Я наблюдала за его ртом, нахмуренными бровями. Его мысли были заняты не только посудой, я знала это.
Я оглядела его квартиру, посмотрела на коробки, аккуратно сложенные у стола в гостиной. Шторы были открыты, свет лился через окна. Его квартира была не только красивее моей, но и солнечнее.
— Ты снова работаешь над делом Клэя?
— Да. — Он больше ничего не сказал, и это показалось мне странным.
— Можно подумать, жена догадается и бросит его на произвол судьбы.