Ц 7 (СИ)
— Я в курсе.
Мама отзеркалила мою улыбку, добавляя легкий оттенок смущения.
— А в выходные? — я снова поймал ее взгляд в зеркальце
— А в выходные папка пишет докторскую! — выпалила Настя, на секундочку отрываясь от окна.
— Дописывает уже, — поправила родительница. Откинув капюшон дубленки, она распустила «молнию». — А Риточка где?
— Крутится на кухне, как турбинка, — расплылся я. — Даже «Наполеон» сварганила по твоему рецепту!
— Так вы у нас будете? — оживилась мама.
— Строго обязательно!
— Ур-ра-а… — сдавленно выдохнула Настя.
Салон наполнился смехом.
«Семейка моя… — тепло подумалось мне. — Семеечка…»
— Так, — заерзала сестричка. — Подъезжаем уже!
«Ижик» катил вдоль Московского проспекта, и отовсюду наплывало впечатление кануна. На растяжке, покачиваясь под ветерком, мигала надпись, собранная из лампочек: «С Новым 1978 годом!» По тротуару бежали запоздавшие граждане, волоча перетянутые бечевкой елочки. Мандарины распирали авоськи спелыми боками. А вот уже кто-то веселый и расхристанный поздравляет всех подряд — шарф еле держится, шапка набекрень…
— Так, Дед Мороз, Дед Мороз! — радостно запищала Настенька.
Я улыбнулся, провожая глазами солидного массовика-затейника с окладистой бородой, вышагивавшего по тротуару в длинной малиновой шубе. И посох, и мешок — всё при нем. А вон и Снегурочка! Моя улыбка подняла холмики щек еще выше, стоило узнать в статной девице Ирину из «чистого цеха». Кокошник ей идет…
— Ура! — огласила сестричка наш приезд, и первой выскочила из машины.
— Меня подожди! — крикнула мама.
Снисходительно провожая глазами скво из нашего племени, я нагрузился двумя огромными чемоданами, и направился к подъезду, где уже приплясывала Настя, придерживая для меня тяжелую дверь.
— Пр-рошу!
— Пойдем, лапулька, — улыбнулся я.
Сестричка заворковала, подлащиваясь:
— А разве не чучелко?
— Вот уж нет!
Настя прижалась на секундочку, шмыгая носом от полноты эмоций.
— Так, нас мама ждет!
Гарина-старшая стояла у лифта, поставив ногу на порожек — дверцы неуверенно сходились, пихаясь в сапожок, и отталкивались.
— Спасибо! — пропыхтел я, боком проходя в гулкую кабину.
— Пожалуйста!
Взвизгнув, дверцы запахнулись, и лифт тронулся. Освободив руки от груза, я обнял маму с Настей и крепко притиснул к себе.
— Вы мои самые любимые девчонки!
— А Рита? — смешливо прищурилась сестренка.
«Она уже не смотрит, чуть запрокидывая голову, — мелькнуло у меня. — Выросла-то как…»
— А я ей уже сказал, что люблю!
Лифт замер. Торжественно лязгая, раздвинул дверцы — и для нас просияла Рита. Она стояла на пороге квартиры — в джинсиках, в батничке, и в мамином кружевном передничке. Загляденье.
— Привет! — зазвенело на всю площадку.
— Ритка! — эхом отозвался Настин голос.
Сестричка кинулась тискать мою разлюбезную, а тут и мама подбежала, так что мне места для жарких объятий не оставили. Да и куда я — с двумя сундуками?
— Риточка! Риточка! — заливисто щебетала родительница. — Мы тебе такое платье привезли! Тако-ое! Просто закачаешься!
— И туфли! — подсказала Настя.
— И туфли! Пошли мерять!
— Пошли! — обрадовалась Рита. — А у меня всё уже готово! И салаты, и заливное, и зразы… И телятина с черносливом на горячее! Дотушивается уже…
— Та-ак, вкуснятины сколько!
— Да когда ж ты успела, Риточка?
— А нас сегодня отпустили пораньше! Профессор сказал, что Новый год — это святое!
Отобрав у меня ручную кладь, женщины удалились в мамину спальню, переговариваясь и пересмеиваясь, а я развалился на диване, отдыхая от тяжких трудов. Похоже, в багаже перевозили парочку минералогических коллекций…
Из-за запертой двери «будуара» доносились восклицания, смех и неразборчивый говор. Ставлю один к двадцати, что Риту допрашивают на мой счет. Настеньке всё интересно, а маманьке — тем более.
«А Миша, правда, тебя любит? А сильно? А что он тебе подарил? Да ты что-о?! Ух, ты-ы…»
И получаса не прошло, как три грации продефелировали в зал, одинаково покачивая бедрами, одетые со вкусом и… Нет слов.
Гарина-старшая в брючном костюме «по мотивам Ив Сен-Лорана» постройнела, помолодела даже; Гарина-младшая, обтянутая юбочкой-миди и воздушной блузкой повзрослела, а Рита в простеньком на вид платье будто сошла с глянцевой обложки — пленительная и недоступная дива. Такой только в Каннах на красной дорожке блистать, небрежно улыбаясь объективам…
— Прелесть какая… — растерянно толкнулось из меня. — Мам, завидую папе! И Настиному жениху завидую. И даже себе самому!
Грации дружно зарделись.
— Нету у меня никого… — сбивчиво парировала сестричка, отводя глаза.
— Будут! — заверил я ее.
* * *— …Пан Владек! — вскричала пани Моника, спускаясь в кабачок. — Вот вы-то мне и нужны. Скажите, вы когда-нибудь охотились на дичь? На всяких, там, уток, курей…
— На кур охотится Тереза, — заносчиво ответил пан Владек. — В мясном отделе гастронома! — он приосанился. — Но… Да-а! Любой мужчина — охотник. Добытчик! Это у нас в крови…
— Тетерев — слышала про такого… — допытывалась пани Моника. — А что за птица — трамблёр? — она выговорила слово на французский лад.
Брови у ее визави полезли вверх, сминая морщины на лбу.
— Т-трамблёр?
— Да-да! Своими ушами слышала, как пан Юрек сказал: «Трамблёр полетел!»…
…В «Кабачке 13 стульев» встречали Новый год. А мы провожали старый. Зеленоград за окнами гулял всё шире — веселые крики, визги, смех заносило в форточку сквозняком. Зеленые и красные отсветы шипящих ракет дрожали на тюлевых занавесках, словно резонируя крикам «Ура!»
— Папа приедет седьмого или восьмого, — проговорила мама, накладывая «оливье». — За Настей! У меня-то сессия, а ей же в школу… Побудет с нами денек, и опять на свой «Совинтель»! Селедочки под шубой положить?
— Немножко.
Воистину, у всех мам одно желание — закармливать своих детей, обеспечивая привес!
— Если «немножко» — это полтарелки, — захмыкал я, — то что такое «много»?
— Тазик! — хихикнула Настя.
— Кушай, кушай, Мишенька! — сказала родительница с показной строгостью. — И наливай!
— Слушаюсь!
Под Новый год выбросили «Мартини». Бывалые выпивохи пренебрегали дороговатым вермутом: «Градус не тот!», а я взял пару бутылочек. Если «Мартини» разбавить фифти-фифти греческим апельсиновым соком «Джолд дропс», получается очень даже ничего — у семеечки моей глазки заблестели после второго бокала.
— Хороший был год… — затянула мама, и мои зрачки пересеклись с неожиданно трезвым взглядом. — Миша, ты счастлив?
— Очень, — признался я.
Мамины и Ритины глаза одинаково повлажнели.
— Так… — на секундочку задумалась Гарина-младшая. — Тогда не будем Мишеньку поздравлять с новым счастьем!
Смех завихрился над столом, загулял по комнате, оседая в душе легким приятством.
Внезапно очаровательная Каролинка, выпевавшая голосом Мирей Матье, пропала с экрана, заместившись картиной ночного Кремля. На фоне елей и Спасской башни стоял Брежнев.
— Дорогие соотечественники! — глуховато, но весьма четко выговорил Леонид Ильич. — Дорогие товарищи и друзья! Идут последние минуты тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Советский народ провожает его с осознанием свершившихся перемен и уверенностью в светлом, лучшем будущем. Прошедший год дал старт небывалым процессам развития не только народного хозяйства, но и всего советского общества, коммунистической партии и государства. Приняв новую Конституцию СССР, мы укрепили нашу великую, многонациональную страну, и сделали очередной шаг по пути углубления социалистической демократии. В новом году советский народ впервые проголосует на выборах первых секретарей обкомов и крайкомов. Проголосует за тех кандидатов, кому доверяет, кого уважает. Товарищи! Именно в этот день, последний день уходящего года, хочу представить вам первого Президента СССР Юрия Владимировича Андропова!