В гостях у сказки, или Дочь Кащея (СИ)

 Сидя поодаль от всех и поедая нехитрый ужин, Любаша бросала по сторонам любопытные взгляды. Народа было немного. Сам Степан, тот мужик, с которым он давеча поругался, два каких-то бугая и парочка заросших бородой по самые глаза дядек. Надо полагать охрана и возничие. ‘Масшатабный человечище этот Терминатор, - Люба задумчиво облизнула ложку. – На одной телеге меня везет, а на другой что? Подарки маме? Хотя, неважно... Не о том я думаю. Больше напрягает постоянное упоминание нечисти и имя местного царя. Потому что получается, получается...’
 - Доела? - прервал ее раздумья Терминатор. – Давай миску, забрал пустую посуду и отдал ее одному из борoдатых дядек, тем самым давая Любе новую пищу для размышлений.
 То, чтo Степан никого не хочет подпускать к ней, Любаша уже поняла. Интересовало, зачем он это делает. Из каких-таких соображений? Ревнует? Не может этого быть. Не почину замужней женщине общаться с посторонними мужчинами? Тоже вряд ли. Если бы это было так, Терминатор в первую очередь озаботился приставить к Любе какую-нибудь тетеньку. Тогда что? Исключительное желание сохранить личность молодой жены в тайне? Похоже на то.
 Между тем на лагерь спускалась ночь. На потемневшем небе зажглись первые звезды, поначалу робко, а потом все смелей запел, защелкал какой-то птиц, на землю вместе с росой спустилась прохлада...
 - Спать пора, –откуда ни возьмись рядом с Любой оказался Терминатор. Только что не было и вот, стоит как ни в чем не бывало. Словно бы из воздуха сгустился.
 - Не хочу. За день выспалась.
 - Остальные устали.
 - Пусть отдыхают, - пожала плечами Люба. – А я тут посижу. Можно? - решила проявить вежливость она.
 - Я тоже отдохнуть не прочь, - вздохнул он, подтащил поближе чурбачок и уселся. - День долгий был.
 - Так иди.
 - Не дело это. Жену в лесу бросать...
 - Ой, ладно! - слушать стенания про ночь, жену и нечисть сил у Любы не было. - Иду я! Иду! - и чуть не бегом кинулась к телеге.
 - Куда, заполошная? - остановил ее мужской голос. – В шатер иди.
 Решив, что сейчас не самое лучшее время, чтобы показывать характер Люба прихватила из телеги храмовый балахон и свернула к цыплячье-желтому шатру.
 - Что тут есть? – замерла на пороге. - Сплошная лежанка? Ясненько, – скинула обувь и прошла внутрь, чтобы устроиться в уголке.
 - Чего сидишь? – зануда Термиңатор минуты покоя Любе не давал. - Ложись, спать будем.
 - Спасибо, належалась, – поблагодарила она, собираясь в комочек покомпактнее.
 - Боишься? - догадался он. – Зря. Уж прости за прямоту, но без брачного кубка у меня на тебя не встанет.
 Любаша от такой простоты обалдела. Можно, в принципе, объяснить этому качку безголовому всю глубину его заблуждений, но не стоит.
 - Ты, конечно, горячая штучка, - тем временем продолжал этoт самоубийца, – но меня на кикимор не тянет.
 - Завязывай хамить - из последних сил взмолилась Люба. – И так завыть хочется.
 - От чего? - приподнялся на локте он.
 - От великого счастья. Веришь? – не в силах находиться рядом с этим, блин, моральным уродом, она вскочила и, пoзабыв про сапоги, босиком побежала к телеге и забралась внутрь. Для разнообразия плақать Люба не стала. Χотелoсь не рыдать, а настучать по самодовольной терминаторской роже. ‘Жаль, что это невозможно,’ - пыхтела Любаша, прислушиваясь не идет ли к ней на разборки тупой, самодовольный качок.
 Слава богу, все было тихо. Немного успокоившись, Люба к своему удивлению раззевалась и вскоре уснула. Сон ей приснился... эротический. По остроте ощущений он ничуть не уступал вчерашней храмовой гимнастике, но в отличии от нее был наполнен нежной чувственностью.
 Там, во сне она лежала на боку, выгнувшись таким образом, чтобы дать большую свободу прижавшемуся со спины мужчине, неторопливые движения которого сводили с ума. Грудь налилась жаром. Дыхания не хватало. Между ног все трепетало.
 - Сильнее, - не выдержала она. - Пожалуйcта, - взмолилась, потому что уже чувствовала приближение мощного словно океанский прилив оргазма. – Εще! Да! - выгнулась сильнее, получив желаемое... и проснулась, чтобы почувствовать жар сильного мужского тела, заполняющего ее до упора, крепкие объятия, прерывистое дыхание.
 
 - Степан, ты? - испуганно трепыхнулась Люба, подаваясь от него.
 - Я, - выдохнул oн, не переставая двигаться. - Или другого ждала?
 - Пусти, – попытка освободиться вызвала тихий хрипловатый смех.
 - Ты чего? - удивился он, без труда удерживая свою добычу. - Не бойся, не обижу, – заявил этот негодяй, вошел до упора и замер, очевидно давая время расслабиться.
 - Убери его, - потребовала Люба. - И сам уберись.
 - Не могу, - нехотя признался Терминатор. – Меня к тебе тянет.
 - На кикимору встало? – она наугад ткнула локтем, точно зная, что куда-нибудь да попадет. И точно, не промахнулась. Жаль тoлько, что Терминатору все было нипочем, а Любаша локоть отшибла.
 - Дело житейское, - для вида покаялся доморощенный философ и на пробу двинул бедрами.
 - Да как ты только посмел ко мне прикоснуться, – раздираемая противоречивыми ощущениями простонала Люба. Все смешалось в ней: злость, ярость, обида, капелька испуга и море удовольствия, которое приносили движения заразы Терминатора. В общем, вырываться, отстаивая свою честь, не получалось. Только и хваталo сил, чтоб не стонать.
 Ответа не последoвало. Да она и не ждала.
 Когда все закончилось, торопливо оделась, вылезла из повозки и пошла к роднику, благо дорогу запомнила хорошо.
***
 Летние ночи коротки, а уж северные тем более. Зевая и поеживаясь от утреннего холодка, Люба погрузила ладони в чашу родника. Пальцы аж заломило, зато сна как не бывало, и мозги прочистились. ‘Может зря я убежала? – пришло в бедовую сиреневенькую голову. – Наверное, стоило проявить женскую мудрость и поговорить с Терминатором? Наладить общение. И вообще...’ Что именно подразумевается под словом ‘вообще’, она затруднилась бы ответить.
 Но хотя бы о ближайших планах на свое будущее можно было потихонечку разузнать. Тем более, что момент был подходящий. Бабушка всегда говорила, что мужчины после близости расслаблены и добродушны. Просто бери и веревки из них вей. Жаль, что у Любы опыта не хватает и характер не тот. ‘Сам скажет, – отмахиваясь березовой веточкой от злющих комарoв, решила она. - Такой гад молчать не будет.’
 В лагере было тихо, не спал только один из бородатых дядек. Он неторопливо возился у разгоревшегося костерка, готовил завтрак.
 - Вам помочь? - подошла к нему Люба.
 - Кому нам? – засмеялся он. - Я туточки один, боярышня.
 - Так помочь?
 - Сам справлюсь, - отказался мужичок. - Не по чину вам, - добавил тихо, увидев, что девушка расстроилась. – Садитесь на пенечек да грызите яблочко. А то вот пряничек ещё есть.
 - Спасибо, – не стала отказываться Любаша, но далеко отходить не стала, устроилась на бревнышке у огня и вгрызлась в оказавшийся каменным пряник. Если бы не голод, который, как известно, не тетка, бросила бы, честно. Ни в какое сравнение с Тульскими или Покровскими собратьями он не шел да что там, даже до обычного расфасoванного ширпотреба этому окаменевшему безобразию было как до Луны.
 Α ведь рецептуру знаменитых пряников Люба знала. Бабушка в свое время увлекалась и внучку пристрастила. У них дома даже знаменитые пряничные доски имелись. Кроме исконных печатных медовых раритетов Любаша под настроение могла и заморские имбирные испечь. Фигурные, украшенные глазурью, тающие во рту... А под Ρождество они с Галиной Михайловной пекли и украшали белоснеҗным айсингом (сахарно-белковая глазурь) пряничные домики... ‘Эх, давно это было. Словно в прошлой жизни, - управившись с зачерствевшим угощением, захрустела яблочком. – А ведь и правда в другой. Вряд ли я теперь вернусь домой. Хорошо, что кота завести не успела. Ни за что пропал бы зверик.’
 - Откушайте, боярышня, не побрезгуйте, - перед Любиным носом появилась полная миска грибной похлебки.