Честное пионерское! Часть 1 (СИ)

— Какой ещё… перитонит? — сказала она.
Нахмурилась.
— Зоя умрёт в среду утром — четырнадцатого июля, — сказал я. — Если вы завтра же не отправитесь в пионерский лагерь и сами не отвезёте свою дочь в больницу.
Каховская молчала. «Каскад» — на глаз определил я причёску женщины (не вспомнил, где и когда о такой стрижке читал; но помнил, что для «каскада» сверху волосы снимали достаточно коротко; постепенно длина волос увеличивалась; а самые длинные пряди достигали плеч или середины спины). Из квартиры доносился голос диктора — работал телевизор. «Наверняка, цветной», — промелькнула у меня в голове мысль. Не представлял, чтобы в квартире с подобной дверью, с миниатюрной хрустальной люстрой в прихожей, стоял чёрно-белый «Рубин-203Д», как в квартире Нади Ивановой.
Я помахал рукой.
— Елизавета Павловна, вы меня слышите?
Зоина мама вздрогнула — будто вышла из ступора.
Часто заморгала.
— Что… ты такое говоришь? — спросила Каховская.
— Я говорю, что вы ещё можете спасти свою дочь. Если прислушаетесь к моим словам и отправитесь на железнодорожный вокзал в ближайшее время — завтра или послезавтра. Поторопитесь. Вы понимаете, о чём я говорю вам, Елизавета Павловна?
— М…мальчик, что ты несёшь?!
Каховская глубоко вдохнула — будто собиралась то ли закричать, то ли вступить со мной в спор.
Я вскинул руку: призвал женщину к молчанию.
Зоина мама послушно сомкнула губы.
— Елизавета Павловна, вы действительно меня вспомнили? Вы слышали, какое прозвище дали мне одноклассники?
Каховская не ответила.
— Они обзывают меня Припадочным, — сказал я. — Потому что иногда у меня случаются «приступы» — падаю на пол, закатываю глаза. Со стороны моё поведение выглядит забавным… наверное. Зоя наверняка вам рассказывала о моих причудах. Ведь говорила, Елизавета Павловна?
— Эээ… да…
— Но мне эти «приступы» смешными не кажутся, — сообщил я.
Смотрел Каховской в глаза.
— Потому что во время своих «припадков» я вижу, как умирают другие люди — часто совершенно незнакомые. Чувствую то же, что и они. Понимаете?
Зоина мама промолчала; она не сводила с меня глаз — будто загипнотизированная моим взглядом. В какой-то миг мне почудилось, что она сейчас осенит меня крестным знамением… или «влепит» мне пощёчину. Но женщина не шевелилась — рассматривала меня, будто экзотическую зверюшку в заезжем зоопарке: настороженно, с интересом, не решаясь погладить (отвесить оплеуху). То сдвигала брови, то приподнимала их — не могла определиться с тем, как реагировать на мои слова. Правой рукой сминала халат на груди (то ли мёрзла, то ли боялась, что я рассмотрю золотую цепочку у неё на шее).
— Иногда это бывает очень страшно, Елизавета Павловна, — сказал я. — А в некоторых случаях — ещё и ужасно больно. Как в том видении, которое я увидел в больнице, когда коснулся руки вашей дочери.
— Лиза, кто там?! — раздались в глубине квартиры звуки мужского голоса.
Каховская не оглянулась.
И не ответила мужу.
— Запомните, Елизавета Павловна, — сказал я. — Живот у Зои заболит в понедельник вечером. Это будет никакое не отравление — аппендицит. Не слушайте глупости медиков из пионерлагеря — сразу же везите дочь к хирургу!
Замолчал — табачный дым всё активней «щекотал» в носу.
Я громко чихнул — Каховская вздрогнула.
— Елизавета Павловна, ваша дочь умрёт, если вы промедлите или не прислушаетесь к моим словам. Это не угроза. Это то, что действительно случится уже совсем скоро. Если вы не вмешаетесь. А перед смертью ей будет очень больно — я это точно знаю: я это чувствовал.
Я вздохнул — почудилось, что с плеч свалилась тяжкая ноша.
— До свидания, Елизавета Павловна.
Резко развернулся и поспешил прочь — застучал негнущимися подошвами сандалий по ступеням. По-прежнему сжимал подмышкой книгу. Пока не знал, как объясню Наде, почему не оставил томик Беляева Зое Каховской. Но путь домой предстоял неблизкий (для меня) — что-нибудь придумаю. Спускаться было значительно легче, чем подниматься: одышка мучила не так сильно. К перилам я не прикасался — чтобы не загнать в ладони занозы и не испачкаться в чужой слюне (вспомнил уже, что в нынешние времена детишки и взрослые любили плевать с верхних этажей). Чувствовал между лопатками холодок от взгляда Зоиной мамы.
 
— Мальчик! — услышал я. — Миша Иванов, стой!
Шаги за спиной не услышал: меня не преследовали.
— Зачем ты такое придумал?! — крикнула Каховская, когда я уже ступил на лестничную клетку третьего этажа. — Миша! Иванов! Вернись! Припадочный, я к тебе обращаюсь!
Я не отозвался.
Всё, что хотел, я этой женщине уже сообщил.
«Дело сделано… надеюсь, — подумал я. — Ну а теперь повидаюсь с отцом».
  
Глава 6
 
Я не вспомнил, когда переживал подобный мандраж в прошлый раз. В последние (или пока ещё не последние?) годы моей (прошлой?) жизни ничего подобного со мной не происходило. Стальными нервами похвастаться не мог и тогда. Изредка я чувствовал волнение и раньше (когда смотрел послематчевые пенальти на чемпионате мира по футболу, к примеру). Сильно переживал, когда старшему сыну удаляли грыжу. Нервничал, когда мои магазины «трясла» налоговая. Беспокоился за своего младшего, когда тот «вляпался» в «первую любовь» (до сих пор не мог забыть, какие глупости он творил). Но чтобы у меня от переживаний дрожали колени и пересохло во рту — такого я давно не испытывал.
Скользнул взглядом по невзрачному фасаду дома, по окнам, где на стёклах отражалось спускавшееся к горизонту солнце («наши» окна были с другой стороны — смотрели на проезжую часть). Вошёл в знакомый двор — остановился в тени от ветвей старого тополя. Усталость и всё нараставшее в душе волнение подобно тяжёлому рюкзаку давили на плечи. Мысли путались, словно у десятилетнего ребёнка, заблудившегося в большом городе. О своём походе к Каховским я уже не вспоминал. Не думал пока и о том, чем займусь «на летних каникулах» (смутно представлял, на что расходуют свободное время советские третьеклассники). В своём воображении я уже поднимался по ступеням этого дома на третий этаж — гадал, кто именно мне откроет дверь.
Но к подъезду я не пошёл — на негнущихся ногах доковылял до лавки, рядом с которой в песочнице возились детишки детсадовского возраста (их родителей поблизости не увидел). Уселся на нагретые солнцем доски. И вновь поймал себя на мысли, что не верю в реальность того, что вижу вокруг. Рядом с этим домом снова накатили размышления на тему «где я и кто я». Потому что я приходил сюда в две тысячи шестнадцать году. С целью поностальгировать, вспомнить о прошлом. Но своей цели тогда достиг лишь частично: в полной мере не погрузился в атмосферу прошлого и не разбудил детские воспоминания. В тот раз обнаружил: «папин» двор за десятки лет изменился — до неузнаваемости.
Теперь же я увидел его точно таким, каким помнил с детства. Длинные ряды непохожих один на другой сараев. Песочницы и покосившиеся качели — они появились здесь ещё до моего рождения (до рождения Павла Солнцева). А ножки металлического стола для настольного тенниса вкапывали в землю уже при мне. Я помнил, что это сделал наш бородатый сосед с приятелями — во дворе витал запах пива и табачного дыма, пока мужчины орудовали лопатами. Сейчас на том столе лежал фантик от конфеты и тополиные листья. И даже лица старушек в цветастых халатах, что оккупировали сидячие места рядом с подъездами, выглядели знакомо — не раз эти женщины цыкали на меня и шипели мне вслед (так мне помнилось).
Городскую больницу будущего я помнил смутно. Да и не особенно она изменилась за сорок лет: я особых отличий не вспомнил (кроме плаката «Слава КПСС!»). Город сменил свой облик. Вот только делал он это постоянно: здания сносили и строили новые, открывались и прекращали своё существование магазины, сменяли один другой рекламные баннеры на стенах. Уверен, что после двух проведённых в больнице месяцев я в любом случае увидел бы на улицах Велизаводска много нового — все эти перемены не впечатлили, как и обилие отечественных автомобилей на дорогах. По-настоящему ожившие воспоминания я увидел лишь здесь, в «папином» дворе. И это показалось невероятным — настолько, что мне захотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться.