Записки нечаянного богача 2 (СИ)

Поговорка «кто в бане не бывал — тот жизни не видал» многим может показаться спорной. Я тоже так считал, кстати. Но факт, что из неё мы выходили не просто чистыми и отдохнувшими, а словно пронизанными духом и энергией этих мест, как будто прошли какую-то процедуру тайной инициации в местных жителей, сомнений не вызывал. Удивительно было всё: и что топилась эта таёжная баня «по-белому», и что в ней нашлись дубовые и эвкалиптовые веники, помимо березовых и крапивных, и что вода в озере была, кажется, теплая настолько, что макнулась после парной даже Аня. Парни начали было выделываться, кто дальше заплывёт, но тут справа под берегом что-то плеснуло, да так, что на мостки они оба выскочили едва ли не без помощи рук. Во внезапно рухнувших на озеро темноте и тишине это прозвучало страшновато. А когда наша вереница в белых, кажется, даже домотканых, простынях, потянулась из тёмной бани вверх на пригорок, в свете двух факелов — проняло даже меня.
Не знаю, когда здесь в последний раз парились люди, и когда — в первый, но то, что наша компания в таком виде легко могла находиться в любом из веков, от десятого до двадцать первого, наполняло душу каким-то восторженным трепетом, радостным восхищением. Не знаю, как ещё описать это ощущение легкой щекотки за грудиной и под коленками, покалывание в кончиках пальцев и перехватывающееся дыхание. Я слышал, что Аня у меня на руках тоже дышала через раз. В её глазах отражалась пляска моего факела — мы шли позади всех. Во взгляде иногда оборачивающейся через плечо Нади среди искр и огоньков проскальзывало что-то дикое и страшно манящее. Баня пропала во тьме позади, конёк крыши еле угадывался в темноте впереди нас, слабо различимый на фоне леса за ним. Шестеро в белых полотнищах, в неровных отблесках пламени, посреди танцующих теней, мы шли посредине ничего, сквозь нигде и никогда, чем-то похожие на героев книг Валентина Иванова, фильмов или мультиков по ним. И смерть была действительно не страшна ничуть. Пока не завыл волк.
Факел впереди выпал из дрогнувшей руки Петьки, шедшего первым. Он встал, как вкопанный, и заозирался по сторонам. В него уткнулся ускорившийся было Антон. За ними замерла мама, растерянно, испуганно и близоруко глядя широко распахнутыми глазами в темноту вокруг. Удивила Надя. При же первых звуках воя она скакнула с места метра на полтора назад, оказавшись рядом со мной, крепко обняв Аню и мою руку, на которой ехала укутанная в сложенную простыню дочь. То неуловимо дикое, что чудилось секунду назад в ее взгляде, стремительно разгоралось степным пожаром под треск факела и волчьи переливы. Манящим оно уже не казалось, но завораживающим и пугающим — очень даже. Аня тонко ойкнула.
— Петька, возьми огонь в руки, — сказал я, вроде бы обычно, но голос снова прозвучал гораздо ниже планируемого, походя на сдавленное рычание. Брат рывком сунулся вниз, подхватив обиженно плевавшийся смолой факел и едва не уронив простыню с плеча.
— Спокойно идём дальше. Здесь пятеро Волковых, и у нас огонь, — чуть не вырвалось привычное «под кожей». — Кому тут страшно?
Да, момент был очень рискованный. Но повезло — никто не дёрнулся и не сказал ни слова. Очень, очень повезло.
— Брат, — мой голос в темноте прокатился по пригорку камнепадом, только снизу вверх. И мне отсюда, изнутри себя, казалось, что тембр на привычный походил довольно слабо — таким низким и жёстким он был. — Поведи факелом сверху вниз и слева направо, как будто крест рисуешь. В левую сторону, прямо и к лесу. Назад не надо — Антоху спалишь. Не спеши.
Петька сделал все идеально. Смолистая палка разгорелась, раскидывая искры. Мне показалось, что справа, под дальними деревьями огонь отразился в двух парах жёлтых глаз, но уверенности не было никакой — до леса было метров сто, а вокруг стояла темень — глаз выколи.
— Ещё раз напугаешь мою семью — найду и хвост в узел завяжу! — уже натурально прорычал я в сторону привидевшихся серых наблюдателей. И скомандовал брату, чувствуя шкурой, что скоро сам начну пугать своих сильнее, чем лесной вой, — Петя, идём, холодать начинает. До забора двадцать два шага вперёд, видишь его?
 
— Нет, — голос брата в такой тональности я последний раз слышал лет десять назад. Тогда он звонил и просил им забрать его из милиции, в самый первый раз.
— А я вижу. Вперёд шагай.
Когда все втянулись за ворота, закрывать их не стал — мало ли кто ещё тут впотьмах бегал вокруг дома? Довёл семью до крыльца, посмотрел, как скрипя и звеня дужкой Петька еле снял замок, сдавленно матерясь шёпотом. Проследил, что дверь закрылась. Обошёл дом справа налево, держа в руках уже два факела. В окнах уже прыгали тени — значит, мама совладала с керосиновой лампой, больше некому. Дошёл до ворот, закрыл их на засов и вернулся к крыльцу. Огни погасил в чугунке с картофельными очистками.
В доме пахло корвалолом и надвигающейся истерикой. Стоило только закрыть за спиной дверь, как в меня тут же вцепилась дочь:
— Пап, а ты их всех убил? — а в глазах испуг и надежда одновременно.
— Зачем, Ань? Они же нам ничего не сделали, поздоровались только. Мы к ним в гости приехали, а они-то тут всегда живут. Представляешь, к тебе кто-нибудь к тебе в гости пришёл, ты ему — «здравствуйте», а он тебя возьми да убей. Невежливо получается. — Я говорил ровно и спокойно, игнорируя и мятный запах, расходившийся волнами с кухни, и прыгающую челюсть Антона, с которой он зачем-то выглядывал из-за занавески в окно, в непроглядную тьму.
— А хвост узлом завязал? Ты обещал! — испуг во взгляде таял, как апрельский снег на асфальте, но жажда драйва никак не пропадала.
— Я как сказал, повтори-ка? — да, старый трюк: заставил работать память и логику — победил страх.
— Ну… Если ещё раз напугают… — ребёнок понурился, поняв, что убийства и вязание хвостов отменяются.
— Правильно. А они один раз всего напугали, и то нечаянно, и то не всех. Помнишь, как дядя Петя горящей палкой махал? Он вообще ничего не боится, — отвесил я крайне сомнительный комплимент брату. Но тот взглянул от стола с благодарностью, кажется.
— А я напугалась сперва, — тихонько, по секрету призналась Аня. — А как ты не боишься, научи?
Такие просьбы я всегда расценивал как безоговорочную победу внутреннего Макаренко над суровой современной действительностью. Не «дай». Не «купи». А «научи».
— Легко, — я сел на лавку посадил дочь на коленку, чтобы ей не приходилось задирать голову в ожидании сакральных знаний. — Мы с тобой — Волковы, правильно? Значит, волки нам родня. Просто они могут об этом не знать. Ты же когда бабушку или дядю Петю в первый раз увидела — не знала, что они тоже наша семья?
Аня сперва кивнула, а потом замотала головой, зажмурившись и молотя себя косичками по щекам, показывая, что да, не знала.
— А потом мы познакомились, так? Вот и тут то же самое. Я когда на Севере был — там тоже с волком познакомился. Я его сперва угостил, а потом, когда у него еда не в то горло попала — помог.
— По спине похлопал, или лапу ему поднял? — дочка задрала руку, как всегда делала, закашлявшись. Представления не имею, почему — но прием всегда работал, кашель проходил.
— Ну, вроде того, — перевел тему я. — Так вот я когда уплывал оттуда — он на берегу стоял и провожал меня, как друга. Глядишь, и с этими подружимся. Но только все вместе, одной нельзя! — Анюта восторженно закивала.
— Так, а чего у нас сегодня, пост или голодовка, я не понял? — повысил голос я. — Нас облаяли из леса, и теперь надо по этому поводу с голоду помереть?
Мама ахнула, Надя взмахнула руками, обе слетели с табуреток, где сидели, подперев щеки, в извечном женском жесте печального ожидания. На столе словно сами собой появились тарелки, захлопали дверцы полок, сочно и солидно заклацал капотом раритетный советский холодильник. Аня смотрела на меня с таким восторгом, будто все и вправду появилось из воздуха, по одному желанию отца.
— Папа, а ты волшебник? — шёпотом спросила она на ухо, подтвердив мою догадку.
— Нет, Ань. Я колдун, — дочь ахнула, прижав ладошку к губам. — Но добрый. И это — стра-а-ашная тайна! — я сделал такое загадочное лицо, какому позавидовал бы любой депутат, которого спрашивали о сроках выполнения предвыборных обещаний.